— Что ж, это нетрудно понять, — сказал Ройбен, игнорируя последние слова Лизы. — У меня даже немного на душе полегчало. Может быть, вы мне скажете еще, существуют ли в этих краях гномы и тролли?
На это Лиза ничего не ответила.
Ройбен со своей стороны настолько отвратительно чувствовал себя в рваных и мокрых брюках и рубашке, что и впрямь позволил Лизе помочь ему раздеться, естественно, вспомнив, что на нем нет нижнего белья, когда уже было поздно что-либо предпринимать. Но она мгновенно набросила на него махровый халат — ему осталось только продеть руки в рукава — и туго завязала пояс, как будто имела дело с ребенком.
Она была почти одного с ним роста. И ее уверенные движения снова удивили Ройбена, хотя теперь он имел некоторое представление о том, кто она такая.
— Ну, а когда господин вернется в обычное расположение духа, он, вероятно, объяснит вам все должным образом, — заявила она необычно мягким для себя тоном и, понизив голос, добавила со смехом: — Если они не появятся на сочельник Рождеста, он будет разочарован. Откровенно говоря, это было бы просто ужасно. Но ему совсем не нравится, что они болтаются здесь сейчас, и то, что их пригласили, тоже не нравится. Когда их приглашают, они делаются нахальными. А это его чрезвычайно раздражает.
— Вы имеете в виду, что их пригласил господин Феликс? — осведомился Ройбен. — Так вот что это было… Феликс выл…
— Да, их пригласил господин Феликс, и объяснить вам, зачем он это сделал, его прерогатива, а вовсе не моя.
Она собрала испачканную рваную одежду и свернула в тугой узел. Скорее всего, она намеревалась выбросить это тряпье.
— Но позвольте мне, пока августейшие господа не решат, что и как объяснить вам и вашему юному товарищу Стюарту, заверить вас, что Лесные джентри не в состоянии причинить вам ни малейшего вреда. А вам не следует позволять им тревожить… будоражить вашу кровь, как случилось, вероятно, этой ночью.
— Понимаю, — ответил Ройбен. — Они застали меня совершенно врасплох. И, честно говоря, вывели меня из себя.
— Если вам захочется вывести из себя их самих — что, кстати, я не рекомендую вам делать ни при каких обстоятельствах, — просто назовите их «волшебным народцем», или «эльфами», или «гномами», или «троллями». Ничего по-настоящему плохого они вам сделать не смогут, зато вполне способны устроить кучу мелких неприятностей!
Громко, резко рассмеявшись, она повернулась к двери, но снова остановилась.
— Ваш плащ… Вы забыли его в лесу. Я позабочусь, чтобы он был вычищен как следует. А теперь ложитесь спать.
И она вышла, плотно закрыв за собой дверь и оставив Ройбена с множеством незаданных вопросов.
12
В доме стоял греющий душу гул, неизменно сопровождающий деловитое перемещение и общение множества людей.
Тибо и Стюарт наряжали огромную елку и заставили Ройбена помогать им. Тибо, одетый, как обычно, в костюм при галстуке, со своим морщинистым лицом и кустистыми бровями, походил на школьного учителя. Стюарт в обрезанных до середины икр джинсах и футболке сидел на верхней ступеньке скрипучей лестницы и напоминал мускулистого херувима.
Тибо включил записи старых английских рождественских хоралов в исполнении хора кембриджского колледжа Святого Иоанна, и в зале звучала чарующая и умиротворяющая музыка.
На ветках большого дерева уже разместили прихотливые светящиеся гирлянды, и теперь оставалось развесить бесчисленные золотые и серебряные яблоки, маленькие, почти невесомые украшения, красиво сверкавшие среди густых зеленых иголок. Тут и там висели на ниточках пряничные человечки и домики, распространявшие густой запах имбиря.
Стюарт, да и Ройбен, что греха таить, порывались съесть хотя бы по одному, но Тибо строго запретил даже думать об этом. Лиза собственноручно украсила каждую праздничную фигурку, и их могло не хватить для праздника. «Мальчики должны уметь себя вести», — сказал он.
С верхушки елки глядел элегантный Святой Николай с изможденным, но все же доброжелательным выражением фарфорового лица, облаченный в светло-зеленую бархатную мантию. И все ветви, от низу до самого верха, были припудрены какой-то синтетической золотой пыльцой. В целом же зрелище потрясало своим великолепием.
Стюарт, пребывавший в своем обычном безоблачном настроении, непрерывно улыбался, то и дело заливался смехом, отчего его веснушки сразу делались заметнее, и объяснял Ройбену, что тот может пригласить на рождественский праздник «всех на свете» — и монахинь из школы, где он учился, и всех друзей, и медсестер, с которыми познакомился в больнице.
