— Но я ведь, наверно, не одна такая. Думаю, то же самое должны чувствовать все, кто проводит много времени в лесах. А мы-то считали, что все это лишь игра воображения — точно такая же, как ощущение присутствия призраков. Сейчас я пытаюсь понять, не обидели ли мы их, этих духов, этих призраков, своим неверием.
— Не знаю. Но в этого духа ты точно поверишь, — ответил Ройбен. — Он кажется таким же реальным, как сейчас ты мне, а я тебе. Он был вполне материален. Когда он ходил, под ним скрипел пол. И кресло скрипело, когда он в него садился. Еще он имел запах… даже не знаю… что-то вроде жимолости, свежей зелени и еще пыли… ты ведь замечала, что пыль тоже может иметь чистый запах, скажем, когда после долгой засухи начинается дождь, и первые капли поднимают пыль.
— Представляю себе такое, — сказала она. — Но почему все это тебя расстраивает?
— Вовсе нет, — возразил он.
— Вовсе да. Ты печален. Когда ты заговорил об этом, у тебя изменился голос.
— О, сам не знаю. Если это и печаль, то, пожалуй, светлая. Просто я перехожу из одного мира в другой и сейчас застрял на пороге или, может быть, сделался частью обоих миров, но реальный мир, мир моих родителей, моих старых друзей… он не способен познать мой новый мир и не может заметить, какая часть меня переменилась.
— Зато это знаю я, — сказала она и поцеловала его.
Он понимал, что если обнимет ее, то не справится с собой, не выдержит — находясь с нею в машине, среди людей, которые шли мимо к своим автомобилям. Как же больно ему сделалось от этого!
— Мы с тобой создадим новый союз, правда? — спросил он. — Я имею в виду — новый союз в новом мире.
— Да, — ответила она. — И я хочу, чтобы ты, когда мы увидимся в Рождественский сочельник, твердо знал: я твоя невеста в этом мире, если ты этого пожелаешь.
— Если пожелаю? Да я жить без тебя не могу. — Это была чистая правда. Ну и что из того, что его пугало ее предстоящее преображение в волчицу? Этот страх он преодолеет. Любовь поможет ему в этом, а в том, что он любит ее, не могло быть никаких сомнений. С каждым днем, проведенным в отрыве от нее, он все сильнее убеждался в своей любви.
— В Рождественский сочельник я стану твоим мужем, — сказал он. — А ты — моей нареченной супругой, и это, да, это утвердит наш союз.
После этого расставаться с нею было еще трудней. Тем не менее он заставил себя очень быстро поцеловать ее в обе щеки и выскользнуть из машины. А потом стоял на дороге и смотрел ей вслед.
Она выехала на шоссе ровно в два часа.
Ройбен отправился обратно в «Таверну».
Там он проскользнул в зарезервированный для их компании номер и, воспользовавшись сначала уборной, наскоро набросал небольшой очерк о фестивале для «Обзервера» и отправил его по электронной почте редактору Билли Кейл, присовокупив приписку, что, если она сочтет нужным, он сможет позднее дополнить статью.
Билли уже выехала на прием, но он знал, что в таких случаях она нанимает для себя и своих сотрудников машину с водителем и поэтому вполне может разобраться с материалом и по дороге.
Действительно, ответ «Да и да» поступил, когда он в обществе Феликса и остальных собирался покинуть «Таверну». В небе впервые за день проглянуло солнце. Билли писала, что его статья о рождественских традициях получает больше всего откликов на сайте газеты. В завершение она попросила добавить к заметке короткий абзац о том, что во время рождественского праздника в городе не видели и не слышали Человека-волка. «Да», — коротко ответил Ройбен и за две минуты выполнил пожелание редактора.
Приветствовав очередную группу телерепортеров, Ройбен и Феликс расстались со Стюартом и Маргоном и отправились в запланированный обход торговых мест. Феликс рассчитывал серьезно поговорить со всеми торговцами и ремесленниками, чтобы выяснить, как у них идет торговля и что нужно сделать, чтобы через год все получилось еще лучше.
Ройбен переходил от прилавка к прилавку, рассматривая то изумительную обливную керамику — миски, тарелки и кружки, каждая из которых была хороша сама по себе и не походила ни на одну другую, — то кукол с головами из сушеных яблок, то лоскутные одеяла, вездесущие лоскутные одеяла, и вскоре у него закружилась голова. Кожевенники продавали поясные ремни и сумочки, мастера бижутерии — латунные пряжки к этим ремням, ювелиры — разнообразные поделки из золота и серебра, имелась и неизбежная барахолка, где профессиональные торговцы выставляли вещи явно фабричного производства, а в одном месте даже распродавались за полцены книги из бестселлеров в хороших изданиях (по всей вероятности, краденые).
Феликс успевал уделять внимание всем и каждому, вдумчиво кивал, выслушивая похвалы или жалобы. Запас визитных карточек в его карманах казался неисчерпаемым. Он с готовностью брал у торговцев кружки с медом и элем, но редко делал больше одного глотка.
