Он ощутил инстинктивный страх. Вдалеке можно было разглядеть отсвет костра, от которого на сердце вдруг потяжелело. Костер был большим, настолько большим, что задевал в душе глубинные струны тревоги. Но промокшему от долгого дождя лесу от этого дождя не грозила никакая опасность. Это он твердо знал.
Постепенно он начал различать тех, кто стоял рядом с ним. И тут громко чиркнула каминная спичка, и слабый огонек позволил разглядеть Маргона, державшего в руке длинный тонкий факел.
Факел тут же вспыхнул, и в его мятущемся свете обрисовались и остальные фигуры.
Ройбен отчетливо обонял горящую смолу, но не мог понять, какую именно.
Они гуськом направились в лес. Впереди шел Маргон с факелом. Похоже, барабанщики, хотя и находились вдалеке, знали об их приближении. В непрерывную призывную дробь малых барабанов вплелись басовитые вздохи больших, а затем над всем этим взмыли трубы. И тут же к этим инструментам присоединился высокий, гнусавый и чуть ли не устрашающий звук — вероятно, ирландской волынки.
А вокруг все хрустело, шуршало, чавкало и непрерывно перемещалось. Они углублялись в лес, переступая через камни и валежник, и Ройбен то и дело слышал негромкий, сдержанный смех. По сторонам извилистой тропинки он видел появлявшиеся и исчезавшие бледные пятна, лица Лесных джентри, и вдруг, в такт громовым раскатам, долетавшим издалека, раздалась чуть слышная мрачная музыка: жалобные ноты деревянных дудок, стук и звон тамбуринов и какое-то беспрерывное жужжание.
По его плечам и спине пробежал холодок — но холодок приятный. Ощущение собственной наготы под мантией обрело некий эротический оттенок.
Они шли все дальше и дальше. Ройбен начал ощущать во всем теле легкую щекотку, говорившую о начале превращения. Но тут Феликс поймал его за руку.
— Подожди, — негромко сказал он, подстроившись в ногу с Ройбеном, и тут же, когда тот споткнулся и чуть не упал, ловко поддержал его.
Барабаны звучали все громче. Самые большие замедлили свой бой до мерного, жуткого погребального ритма; завывания волынок сделались гипнотическими. Ветки секвой высоко над головами скрипели под тяжестью перемещавшихся по кронам Лесных джентри. Из кустов то и дело доносились резкие звуки разрываемых лоз или распрямляющихся веток, с силой хлещущих по соседним.
Впереди сквозь туман и густое переплетение веток и вьющихся лоз призывно манило могучее алое зарево.
По пути они то и дело сворачивали. Ройбен уже не мог понять, в каком же направлении они идут. Было ясно только то, что они подходят все ближе и ближе к костру.
Шедшие впереди фигуры в остроконечных капюшонах, перед которыми плыл далеко впереди одинокий мерцающий факел, казались ему незнакомыми, и реальным, похоже, внезапно оказался один Феликс, Феликс, шедший за ним следом, а его сердце вдруг устремилось к Стюарту. Страшно ли Стюарту? И страшно ли ему самому?
Нет. Невзирая на то что барабаны били все громче и невидимые музыканты вокруг отвечали им и вплетали в их поступь негромкие, но устрашающие ноты, он не испытывал страха. Под кожей снова защекотало, он чувствовал, как волосы на голове пытаются покинуть свое место, как волчья шерсть рвется наружу из-под человеческой кожи. Интересно, на барабаны, что ли, отзывается скрытый в его теле волк? Имеют ли барабаны какую-то тайную власть над зверем, власть, о которой он не имел никакого представления? Он деликатно, но строго боролся с трансформацией, отлично понимая, что вскоре она все же возьмет над ним верх.
Отдаленный огонь становился все ярче и, казалось, уже поглотил зыбкий огонек факела Маргона. В колеблющемся, пульсирующем зареве этого огня было что-то пугающее, что-то такое, что он воспринимал как глубокую и жуткую тревогу. Но огонь звал, и он, стремясь к нему, вдруг крепко схватил Феликса за руку.
Вдруг все предвкушения, которые он испытывал, нахлынули на него как дурман, и ему показалось, что он уже целую вечность бредет по темному лесу, и это ощутилось как величайшее, значительнейшее событие — быть вместе с остальными, идти на дальний свет, который мигает и переливается так высоко, как будто это пылает жерло вулкана или какая-то темная печь, невидимая за собственным светом.
В ноздри ему внезапно ударил резкий запах, насыщенный, густой запах диких кабанов, на которых ему так редко удавалось поохотиться, и сладкий, влекущий аромат глинтвейна. Гвоздика, корица, мускатный орех, яркая нотка меда, все это смешивалось с запахом дыма, запахом сосен, запахом тумана. И все это вместе переполняло его ощущения.
Ему показалось, что где-то в ночи он слышит гортанные вскрики кабанов, гортанное хрюканье, и его кожа вновь запылала огнем. Его внутренности свело от голода — голода по живому мясу.
Чем ближе они подходили к отчетливо ощущаемой стене черноты, над которой вздымались к небесам искры от неясно видимого теперь яростного пламени, тем громче разливалась вокруг песня без слов, исполняемая некими незримыми существами.
