— О, конечно, нет. Они смогут бывать в лесах где и когда пожелают. Мне даже в голову не могло прийти как-то препятствовать им. Наши леса — их леса.
— Очень приятно это слышать, — сказал Фил.
В тот вечер Ройбен, поднявшись к себе, обнаружил на кровати длинную темно-зеленую бархатную мантию, а рядом — массивные тапочки из такого же материала. Мантия была снабжена капюшоном и доставала почти до полу.
Маргон объяснил, что это одежда для рождественского сочельника — в ней он пойдет в лес. Мантия походила на монашескую рясу — длинная, свободная, с широкими рукавами, — но в отличие от нее была снабжена шелковой подкладкой и не имела пояса, но застегивалась спереди на золоченые пуговицы. Вдоль кромок золотой нитью был вышит изящный узор. Это могли быть и какие-то письмена, очень похожие на восточные, наподобие тех, которыми порой что-то сообщали друг другу Почтенные джентльмены. От них веяло тайной и даже святостью.
Смысл такого переодевания был ясен сразу. В лесу им всем предстояло перевоплотиться в волков; при этом они без труда сбросят мантии наземь, а потом легко смогут снова надеть их. Ройбен с великим нетерпением ждал ночи. Стюарт смотрел на предстоящее с легким налетом цинизма. Ему очень хотелось узнать заранее, какого рода «церемонии» их ожидают. Но Ройбен был уверен, что предстоит нечто волшебное. По большому счету, его совершенно не интересовало, что именно произойдет. Ему было безразлично, явится туда Хокан Крост или загадочные женщины или нет. Феликс и Маргон тоже с нетерпением ждали столь важной для всех ночи, но казались при этом совершенно спокойными.
И Ройбен увидит Лауру. Наконец-то Ройбен будет с Лаурой. Этот рождественский сочельник обретет для них значение и высокий смысл брачной ночи.
Феликс уже объяснил Филу, что они будут встречать Рождество в лесу по неким старинным обычаям Старого Света, и очень просил прощения за то, что его не берут с собой. Фил встретил просьбу вполне благосклонно. Он проведет этот вечер так же, как делал всегда: будет слушать музыку, читать и, возможно, ляжет спать, не дожидаясь даже одиннадцати часов. И уж меньше всего на свете ему хотелось бы оказаться помехой для кого-то. Во флигеле с открытым окном, дыша океанским воздухом, Фил спал замечательно и обычно ложился спать часов в девять вечера.
И вот наступило утро рождественского сочельника. Оно было холодным и ясным, в ярко-белом небе вполне можно было ожидать появления солнца. Море впервые за много дней стало синим, испещренным белыми барашками волн. Прихватив подарки для отца, Ройбен отправился по открытому ветру склону во флигель.
Дома, в Сан-Франциско, они всегда обменивались подарками перед тем, как пойти к полуденной мессе, так что сочельник Рождества всегда был для Ройбена важным днем. Само Рождество было скорее просто днем отдыха. Фил уходил в свою комнату и смотрел свою любимую «Рождественскую песнь», Грейс же устраивала легкий стол для своих товарищей из больницы, в первую очередь для тех, кто жил далеко от дома и родных.
Фил уже проснулся и писал, сидя за столом. Он немедленно налил Ройбену полную чашку крепкого кофе итальянской обжарки. Маленький флигель можно было бы назвать воплощением слова «уют». На окнах висели ослепительно-белые сборчатые шторы — явно женский выбор, думал Ройбен, — но они были красивыми и смягчали суровый вид бескрайнего моря, который чем-то тревожил Ройбена.
Они сели рядом перед камином. Фил преподнес Ройбену небольшую книгу, обернутую в фольгу, и Ройбен сразу же раскрыл ее. Книга оказалась самодельной, Фил украсил ее собственноручными иллюстрациями. «Подражание Уильяму Блейку», — пояснил он с иронической усмешкой. Пролистав несколько страниц, Ройбен понял, что это собрание стихов, которые Фил писал на протяжении многих лет. Некоторые из них уже были опубликованы, но большую часть никогда не видел никто, кроме автора.
Заголовок оказался очень простым: «Моим сыновьям».
Ройбен был глубоко тронут. На полях каждой страницы змеились волосяными линиями виньетки, в которых образы сплетались, как в иллюминированных средневековых манускриптах, образуя лиственные орнаменты, в которых местами проглядывали какие-то простые бытовые предметы. То тут, то там в извилистых хитроумных переплетениях можно было увидеть то кофейную чашку, то велосипед, то маленькую пишущую машинку, то баскетбольный щит с мячом. Попадались и не очень искусные, но добродушные шаржи — на Джима, на Ройбена, на Грейс, на самого Фила. Одну страницу занимало нарочито примитивное изображение дома на Русском холме и его многочисленных комнатушек, забитых любовно подобранной мебелью и всякой прочей всячиной.
Фил никогда прежде не собирал свои стихи вместе. Ройбен был в восторге от книги.
— Ну, а твоему брату такой же экземпляр должен сегодня доставить «ФедЭкс», — сказал Фил. — Матери я тоже послал. Не читай сейчас ничего. Возьми это с собой в замок и читай, когда будет настроение. Поэзию следует воспринимать мелкими порциями. Без поэзии нетрудно обойтись. И никто не обязан ее читать.
