— Папа…
— Нет, сынок. Не спорь со мною. Я отлично знаю себя. И знаю, что должен был прийти сюда. Должен был поселиться здесь. Мне было необходимо провести оставшиеся дни в каком-то таком месте, где мне действительно хотелось бы находиться, делать что-то такое, что было бы важно для меня — пусть даже нечто банальное. Гулять по лесам, читать свои книги, писать мои стихи, смотреть на этот океан, на этот бескрайний океан. Необходимо. Я не мог больше жить, постепенно, шаг за шагом, продвигаясь к могиле, жить, задыхаясь от сожалений, раскаяния, горечи и разочарования! — Он громко, сквозь зубы, втянул воздух, как будто ему вдруг сделалось больно. Его глаза были устремлены в какую-то невидимую точку на едва различимом горизонте.
— Понимаю тебя, папа, — негромко сказал Ройбен. — По-своему, пусть юношески, пусть наивно, я почувствовал то же самое в свой первый же приезд сюда. Не могу сказать, чтобы я воспринимал жизнь как безотрадный путь к гробовому входу. Я лишь знал, что никогда еще не жил, что я избегал жизни — как будто меня с детских лет научили принимать решения, препятствующие этой самой жизни, а не способствующие ей.
— О, это очень мило, — заметил Фил. Он перевел взгляд на Ройбена, и его улыбка вновь просветлела.
— Папа, скажи, ты понял то, о чем говорил Хокан? Уловил суть?
— Более или менее, — признался Фил. — Я воспринимал это скорее как сон. Я лежал на земле, земля была холодной, и все же мне было тепло под тем, чем меня укутали. И я слушал его. До меня дошло, что он, не жалея, метал стрелы в Феликса, и в тебя, и в Стюарта. Я слышал его слова. И в основном запомнил их. А потом, ночами, лежа здесь и слушая почти непрерывный шепот Лизы, я собрал их в цельную картину.
Ройбен вдруг почувствовал, что вся смелость, которой он было запасся, куда-то улетучилась.
— И как, по-твоему, в словах Хокана имелся какой-то смысл? Он был прав?
— А ты, Ройбен, как ты сам думаешь?
— Я не знаю, — сказал Ройбен и сразу же почувствовал, что эти слова совершенно не годятся. — Каждый раз, когда я обдумываю их, каждый раз, когда я вижу Феликса, или Маргона, или Сергея, все сильнее и сильнее осознаю, что должен решить — сам решить, своей головой! — как относиться ко всему тому, что говорил Хокан.
— Понимаю. И одобряю твой подход.
Ройбен полез во внутренний карман, вынул сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его Филу.
— Здесь записано все, что он говорил нам, — объяснил он. — Каждое слово. В точности так, как я это запомнил.
— Студентом ты, сынок, всегда учился отлично. — Фил развернул бумагу, медленно, вдумчиво прочел каждое слово, бережно свернул листок и выжидательно посмотрел на Ройбена.
— Феликс совершенно убит, — сказал Ройбен. — Угнетен до крайности.
— Это понятно, — заметил Феликс. Он намеревался сказать что-то еще, но не успел.
— А вот Маргона, да и всех остальных, это, похоже, не слишком задело, — продолжил Ройбен. — И Сергей, и Стюарт, кажется, забыли обо всех этих обвинениях, выкинули их из головы, как будто ничего и не было. И ни Элтрама, ни Лесных джентри они, определенно, ничуть не боятся. И ведут себя с ними так же непринужденно, как и прежде.
— А Лаура?
— Лаура задает совершенно естественные вопросы: Кто такой Хокан? Хокан, что, пророк или оракул? Или Хокан такое же существо, как и мы, и так же подвержен ошибкам?
— Получается, что по-настоящему это задело только тебя и Феликса?
— Не знаю, папа, не знаю. Я просто не могу выкинуть его слова из памяти! И никогда, сколько я себя помню, мне не удавалось быстро справляться со всякими возражениями и обвинениями против того, как я живу. Всю жизнь я лез из кожи, чтобы отыскать собственную истину, но каждый раз чьи-то слова сбивали меня не то что с толку, а даже с ног. Как будто все орали на меня, оскорбляли меня, грозили кулаками, и я очень часто напрочь забывал, что именно думал о чем-то.
— Не стоит недооценивать себя, сынок, — сказал Фил. — Мне кажется, ты очень даже знаешь, что думаешь.
— Ну, кое-что я действительно знаю. Я люблю этот дом, эти места, эту часть одного из крупнейших в мире лесов. Хочу привезти сюда моего сына. Хочу жить здесь рядом с тобой. Я люблю их всех — мою новую семью. Люблю так, что даже и передать словами не могу. Лауру, Феликса, Маргон, Стюарт, Тибо, Сергея — всех. Люблю Лизу, кем бы и чем бы она ни была. Люблю Лесных джентри.
— Понимаю тебя, сынок, — сказал, улыбнувшись, Фил. — И мне тоже Лиза очень симпатична. — Он негромко, чуть заговорщицки, хохотнул. — Кем бы и чем бы она ни была.
— Кое о чем я вообще думать не хочу — о том, чтобы покинуть Нидек-Пойнт, о том, чтобы разорвать все связи с мамой, о том, чтобы навсегда отказаться от сына и полностью перепоручить его маме, о том, чтобы не встречаться больше с Джимом. У меня просто сердце разрывается.
Фил молча кивнул
