— Постой. Нужно повидаться с мамой. И что-то придумать насчет того, где я был. А ты дай мне слово: не говори ей ни слова о том, что произошло, до конца дней своих. Я храню твою тайну, как того требует обет, а ты должен хранить мою.
— Конечно, — ответил Ройбен. — Мог бы и не говорить об этом!
— На этой неделе я посещу архиепископа и объясню, почему прошу освободить меня от сана. А потом в положенное время об этом известят официально. Я, конечно, не могу рассказать ему все о том, каким образом Блэнкеншип и его компания покинули этот мир, но в этом и нет необходимости. Достаточно будет сказать, что очень этого хотел, говорил другим, что я этого хочу, и просил помощи. А больше я ничего не скажу. Могу сказать, что послал людей, чтобы они расправились с Фултоном Блэнкеншипом, и что эти люди не имели отношения к правоохранительным органам. Но скажу я это на исповеди, так что он будет иметь право пользоваться полученной информацией, но не сможет никому ее передать.
Ройбен вздохнул.
— Джим, они же приговорили тебя к смерти. Они могли убить твоих родных!
— Ройбен, все это я знаю. Я вовсе не такой толстокожий, каким ты, может быть, меня считаешь. Я видел, как израненного священника выносили на носилках из моей квартиры. А только что перед этим видел тело убитого ими подростка. Ройбен, я тебе уже не раз говорил, что я не святой. Но я и не лжец.
— А что, если архиепископ неправильно тебя поймет, решит, что ты нанял убийц или еще что-то в этом роде, и сообщит в полицию?
— Такого он не сделает, — ответил Джим. — Уж в этом-то убедить я смогу. Я скажу ему правду. Но не всю правду. Я знаю, что нужно сделать. — Он улыбнулся. Хотя он держался бодро и разговаривал почти весело, во всем его облике проглядывало смирение. — Но если случится чудо и он предложит мне остаться, то что ж, я останусь. Ведь я хочу именно этого — остаться, работать здесь, как я работал многие годы, здесь искупать свои грехи. Но сомневаюсь, что такое случится. Вряд ли такое возможно.
Вдруг он умолк и, сунув руку во внутренний карман, достал телефон.
— Это мама звонит. Знаешь что, пойдем в ризницу. Я переоденусь. Нас обоих требуют туда. А я пока расскажу тебе о моих планах.
Они поспешно вернулись в церковь и прошли в расположенную в дальнем углу ризницу. Джим быстро снял облачение и надел свежую белую сорочку, поверх нее пасторский воротник с черной манишкой и идеально отглаженный черный пиджак.
— Знаешь, Ройбен, о чем я думаю? Я думаю, что, возможно, мне удастся устроить здесь реабилитационный центр, даже если я стану мирянином. Без шума, потихоньку. Ты знаешь, что такое реабилитационный центр?
— Джим, это всем известно, — ответил Ройбен. — Тебе на него уже пожертвовали два миллиона долларов. А может быть, и больше.
— Ну, а если я не смогу стать распорядителем проекта, то найдутся другие. В конце концов, я недостоин права быть его распорядителем, и если архиепископ отлучит меня от этого прихода, это будет вполне заслуженно. Так вот, я думаю, что если будут еще какие-то пожертвования, например, от тебя, братец, от мамы с папой, возможно, от Феликса, то мне удастся запустить свой собственный проект по образцу «Диленси-стрит». Кто знает, а вдруг?
— Совершенно верно, — подхватил Ройбен. — Конечно, удастся. Джим, пожалуй, это будет еще лучше.
Джим умолк и пристально взглянул Ройбену в глаза. И лишь тогда Ройбен увидел в них боль, слабый отблеск той боли, которую Джим испытывал от осознания необходимости расстаться со своим священническим саном.
— Прости, — прошептал Ройбен. — Я вовсе не хотел, чтобы это прозвучало так небрежно.
Джим с усилием сглотнул, выдавил деланую улыбку и прикоснулся ладонью к руке Ройбена, дескать, брось, пустяки.
— Ты ведь знаешь, что я хотел бы продолжить работу с неблагополучными подростками, алкоголиками и подобными людьми, — сказал он.
Говоря все о том же, о том, как месяцами работали в приютах «Диленси-стрит», изучая их знаменитые программы реабилитации, и о том, каково быть капитаном своего собственного корабля, они вышли из церкви, пересекли двор и подошли к воротам.
— Но ты представляешь себе, как расстроятся папа с мамой, когда узнают, что ты оставил священничество? — спросил Ройбен.
— Ты так думаешь? Разве мама с папой когда-нибудь гордились тем, что у них сын — священник?
— Возможно, ты и прав, — промямлил Ройбен. — А вот я всегда тобой гордился и дедушка Спэнглер — тоже. И буду гордиться тобой, невзирая ни на что.
— Знаешь что? Я тут подумал, а что, если снова поработать волонтером в «Диленси-стрит» или какой-нибудь подобной лечебнице? Возможностей множество, и на все это потребуется время…
Когда они совсем уже подошли к машине Ройбена, он положил руку брату на плечо.
— Подожди минуточку! В общем, ты говоришь мне, что после стольких лет служения тебя просто вышвырнут из-за того, что ты рассказал мне об этих негодяях, об этой непередаваемой мерзости, о подонках, которые убили молодого священника, убили подростка в «Хилтоне», которые хотели убить тебя…
