Потом она одной левой оторвала его от земли и помчалась вниз с холма в чащу нерасчищенного леса, где сразу же взметнулась вверх по стволу. Для этого ей понадобились обе передние лапы, и Ройбену пришлось крепко обнять ее двумя руками. Он совсем по-детски заливался хохотом. Потом он обхватил ее и ногами и наслаждался ощущением непринужденной силы, а она, перелетая с дерева на дерево, все выше, и выше, и выше стремила свой бег по стволам секвой и сосен. Ройбен не решался посмотреть вниз, тем более что до превращения он все равно не разглядел бы ничего на земле в темном лесу, а превращение он изо всех сил оттягивал.
— И чудовище увидело красавца, — прорычала Лаура ему прямо в ухо, — и унесла его куда глаза глядели.
Никогда еще в жизни он так не смеялся.
— Злобное чудовище! — воскликнул он, покрывая поцелуями серебристый мех на ее лице. Щекотка под кожей не только не прекращалась, а делалась все сильнее. Он уже не мог сдерживать превращение, и оно нахлынуло и в мгновение ока завладело им. А Лаура хохотала и облизывала его, как будто рассчитывала таким образом еще ускорить метаморфозу. Возможно, так оно и было.
Потом она метнулась вниз сквозь гнущиеся и ломающиеся ветки, и они вместе упали на влажную, покрытую густым слоем палой листвы землю. Он уже был в полной волчьей шкуре, и они сначала сцепились в борцовской схватке, а потом обнялись — лицом к лицу, грудь к груди, — и его мужской орган с силой уперся в нее, а она немного подразнила его, а потом впустила в себя.
Он стал тем, кем был, именно этого он страстно хотел и теперь не мог понять, зачем же так долго отказывал себе в этом. Все победы и поражения человеческого мира остались далеко позади.
Потом они долго лежали рядом, и вдруг он подхватился и снова устремился вверх; она — вслед за ним. Они мчались сквозь мокрую листву в ту сторону, где находился спящий Нидек.
То и дело они замедляли дорогу, чтобы перекусить тем или иным перепуганным мелким существом из тех, что обильно населяли кроны, и спускались, чтобы полакать воды из слабо светившихся в темноте прудов. Но путь они продолжали в основном по веткам и вскоре очутились на окраине спящего городка.
Далеко внизу лежали блестящие крыши, среди которых нет-нет да и мелькали редкие уличные фонари; оттуда тянуло дымом от дубовых дров. Ройбен без труда нашел темный прямоугольник старого кладбища и даже разглядел влажный блеск на надгробьях. Он видел и отблеск на крыше склепа Нидеков, а дальше сгрудившиеся викторианские домики, где в некоторых окнах все еще горели слабенькие огоньки.
Они с Лаурой снова обнялись. Большая толстая ветка легко выдерживала их тяжесть. Ройбен ничего не боялся, ничего на свете не могло повредить ему, а раскинувшийся внизу городок, испещренный редкими огоньками, являл собой олицетворение мира и покоя.
«О, малый город Вифлеем, ты спал спокойным сном, Когда рождался новый день в безмолвии ночном»
[15]
.
— Может быть, где-то для всех есть безопасное место, — сказала Лаура, прижимавшаяся щекой к его груди, — убежище для всех потерянных детей этого мира, любимых и нелюбимых, молодых и старых. Может быть, они как-то, где-то пребывают в мире и покое или окажутся в мире и покое, даже мои дети: в мире, покое и не в одиночестве.
— Я всем сердцем верю, что это так, — негромко ответил Ройбен.
Ему хотелось, чтобы они навсегда остались здесь, под этим бесшумным моросящим дождем.
— Эй, ты слышишь? — вдруг спросила она.
Внизу, в городе, часы торжественно били двенадцать раз.
— Да, — ответил он, живо представляя себе просторный коридор с полированным паркетом, безлюдную гостиную, лестницу, застеленную ковровой дорожкой. — В полночь завершается Рождество, — прошептал он ей на ухо, — и начинается Рядовое время.
Отсюда все дома казались игрушечными; он слышал, как звучал вокруг лесной хор. Он закрыл глаза, все его чувства обострились и доставали все дальше и дальше, пока ему не стало казаться, будто поет весь мир. Весь мир был заполнен шорохом моросящего дождя.
— Прислушайся, — шепнул он ей на ухо, — кажется, будто весь лес молится, вся земля молится, будто молитвы возносятся к небесам с каждой шевелящейся ветки, с каждого шелестящего листа.
— Почему мы так печальны? — спросила она. Как же нежно звучал ее голос, невзирая на низкую тональность и грубость произношения!
— Потому что мы удаляемся от тех, кто обитает там, внизу, — ответил он. — И знаем это. И мой сын, когда придет в этот мир, не сможет ничего изменить в нем. И мы не можем ничего изменить. Интересно, морфенкиндеры способны лить слезы?
— Да, мы способны лить слезы, — ответила она. — Я точно это знаю, потому что мне уже приходилось это делать. И ты прав. Мы удаляемся от них, от них всех, и все глубже уходим в свое собственное повествование, и, возможно, так и должно быть. Феликс сделал все, что было в его силах, чтобы помочь нам, но мы так быстро уходим прочь… И что же мы можем поделать?
