Со своей стороны, Диодор утверждает, что если Дарий решился взять на себя командование, то это произошло потому, что он не доверял никому из своих военачальников:
"Мысленно оценив достоинства македонцев и постоянно представляя себе неутомимую деятельность Александра, он искал военачальника, способного заменить Мемнона. Он не смог найти такого и был вынужден сам, собственной персоной, спуститься на берег и возглавить сражение за спасение империи" (XVII.30.7).
Обвинение в трусости здесь звучит неявно, но оно постоянно проявляется. Если следовать за мыслью наших авторов, царь попытался послушаться Харидемоса и возобновить войну, делегировав при этом руководство другим людям, а сам решил остаться в арьергарде, выжидая.
Полезность этих объяснений необходимо снова оценить в свете литературных прецедентов. Давайте перенесемся во времена царствования Артаксеркса III и к ситуации в долине Нила. Египет сопротивляется всем попыткам завоевания. "Мало пригодный для войны, любящий мир, Великий царь бездействует", доверяя армии военачальникам, которые все потерпели неудачу "ввиду их неспособности и отсутствия у них опыта". Когда финикийцы и цари Кипра присоединились к мятежу египтян, "царь пришел в ярость и решил объявить войну повстанцам. Поэтому он оставил привычку посылать военачальников, и решил сам вести войска в бой ради сохранения своего царства" [67]. Персидские цари не единственные, кто упоминается по этому поводу, поскольку то же самое объяснение применяется тем же автором в рассказе о нерешительности фараона Акориса по отношению к персидский угрозе: "Так как у него не было хорошего военачальника, он привел афинянина Шабрия: его опыт и ум сделали из него заметного стратега и его достоинства покрыли его славой" [68].
От Артаксеркса III до Дария III стереотипные объяснения, даваемые Диодором, подпитывают точку зрения его самого и других древних авторов, которые часто приводят рапорты, при помощи которых Великие цари обмениваются информацией с военачальниками своих армий, посланных воевать со вторжениями или мятежами. Эти рапорты по структуре носят конфликтный характер. Многие придворные истории построены на базе вечной темы неблагодарности царей - например, история Датамеса, рассказанная Корнелием Непотом:
"Эта быстрота действий обеспечила Датамесу милость Великого царя, но возбудила против него не меньшую ненависть придворных, которые видели, что он один значит для царя больше, чем все они вместе взятые. Такая мысль объединила их, всех без исключения, с целью погубить его" (Dat. 6.2).
Датамес был предупрежден другом Пандантесом, который заканчивает свое письмо сентенциозной формулировкой, воспроизведенной косвенной речью Непота:
"Он объяснил ему, что таков обычай Великих царей: они приписывают свои несчастья другим людям, а свой успех - своей счастливой судьбе, что позволяет им легко убедить себя терять военачальников, по поводу которых пришло известие о их поражении" (Dat. 5.4).
Согласно нашим авторам, персидские цари одновременно авторитарны и скупы. Они не оставляют стратегам никакой инициативы, они не имеют права как-то изменять полученные ими от царя инструкции: отсюда, согласно Диодору, невероятная длительность и медлительность в руководстве наступлением, что очень часто позволяет врагу пробить защиту персов и с успехом победить царские армии [69]. Это мелочное наблюдение проявляется также в предоставленных в распоряжение персидских полководцев фондах: бюджет рассчитывается в зависимости от предварительной сметы, и стратег никоим образом не может превзойти предписанную сумму, иначе ему придется возмещать траты из своего кармана. Тактика, направленная на получение прибылей, которой, кажется, пользуется Мемнон, также ограничена. Он отослал жену и детей ко двору: "Он сразу подумал, что хорошо обеспечил их безопасность, и, приняв при дворе таких заложников, царь был бы более благосклонным к тому, чтобы поручить ему высшее командование. Именно это и произошло" [70]. Если история верна, можно подозревать, что именно по приказу царя жена и дети Мемнона были оставлены в качестве "гарантии"!
