Можно также удивиться этому литературному подходу, состоящему в осуждении Великого царя за то, что он не стремился действовать против Александра, но при этом и в том, чтобы отвести эффектную роль советникам, которые точно так же советуют политику выжидания, осторожности, и к которым, по этой причине, Дарий плохо отнесся. Противоречие лежит только в области слов и вещей, так как и тот и другой аргумент отягощают образ Дария. Действительно, с точки зрения наших авторов, Дарий виновен в том, что не принял с энтузиазмом вызова, порывисто брошенного ему Александром: по примеру Великого царя, описанного Плутархом [91], он не сам избрал возможность бороться и защищать себя и свою империю; он был скорее "вырван из своей праздности" обстоятельствами.
Дария также осуждают за то, что он решил в конечном счете принять генеральное сражение. Резоны ясно выражены глашатаями наших авторов: совсем как Ксеркс в 480 году, Дарий в 333 году ощущает неуместный комплекс превосходства. Именно в этом смысл речи, написанной по образцу той, которую Геродот приписывал Демарату. Квинт Курций вкладывает ее в уста Харидемоса после того, как он увидел царскую армию: если этой армии может быть достаточно для того, чтобы удерживать в повиновении народы своей империи, она ничего не сможет против хорошо обученной и опытной армии, солдаты которой приучены жить в суровых условиях и презирают золото и серебро [92]. Кроме того, Великий царь выбрал абсурдную тактику, которая обеспечивает ему неотвратимое поражение. При этих условиях, действительно, лучше бы он послушал своих советников и переждал, или даже отступил! Память о Великом царе, таким образом, стала пленницей хитросплетений софизмов, закрученных умелыми риторами.
Эти хитросплетения доходят до совершенства, если переместиться в лагерь Александра. Там роль разумного советника приписывается Пармениону. Старый товарищ Филиппа II, поседевший в походах, Парменион был в пяти эпизодах введен в этом качестве Аррианом [93]. Этот прием позволяет автору проиллюстрировать качества Александра в разгар событий, согласно рецепту, проверенному древними биографиями: ввести замечания о царях в связи с событиями, в которых они принимают Участие [94]. В четырех из этих притч обсуждение явно вращается вокруг личных качеств царя, который постоянно стоит перед выбором между его любовью к опасности и необходимым пониманием ситуации.
Какое бы мнение ни высказывал Парменион, оно ставится под сомнение Александром и Аррианом. Если он советует осторожность (как перед сражением при Гранике или узнав о предложениях Дария после Исса), Александр предпочитает действие: "бежать от опасности было бы недостойно моей сообразительности"; таким образом, он противится своему военачальнику, признанному счастливым потому, что он "больше не должен в будущем встречать опасности". Когда Парменион, напротив, предлагает вступить в морское сражение около Милета, Арриан считает, что в данном случае недостаточно объявить о своей "готовности разделить опасность"; здесь намного важнее подтвердить свое суждение, то есть принять в расчет специфические условия. Когда накануне Гавгамел Парменион предлагает предпринять ночную атаку, Арриан берет слово и одобряет отказ Александра: "он достаточно находчив, чтобы бежать от опасности... необходимо выиграть победу без хитростей"; военачальник должен одновременно проявить "свою устойчивость перед лицом опасности" и "рассуждать со справедливостью и точностью". В единственном случае, по мнению Арриана, Александру следовало бы последовать совету Пармениона, а именно - не губить Персеполь. Упрек выражен достаточно твердо, но он смягчен в то же самое время решением Александра весной 330 года: снова посещая Персеполь на обратном пути из Индии, "Александр сам не мог гордиться тем, что сделал" [95].
Видно, как введение выдуманных диалогов между Александром и Парменионом позволяет Арриану восхвалять достоинства Александра, которые делают из него исключительного лидера: принятие на себя риска, а также разумное и уравновешенное рассуждение, соблюдение правил честной войны и способность сожалеть о вероятной ошибке, - короче, полная противоположность Дарию, "мягкому и недостаточно рассудительному", если пользоваться определениями, использованными тем же Аррианом [96]. Таким образом, логически получается, что какое бы решение он ни поддержал или ни принял, действия Великого царя в любом случае остаются обесценены сопоставлениями, хитро организованными нашими авторами. Вследствие козней риторики и ловушек софистики состязание двух образов ведется нечестно: Дарий не имеет никаких шансов выиграть.
