Затем следует смерть Орксина, описанная Квинтом Курцием согласно правилам жанра. Считалось необходимым, чтобы главное действующее лицо произносило особо прочувствованные последние слова [140]. Хорошо информированный (Квинтом Курцием!) [141] об историях, описывающих мифические завоевания царицы Семирамиды, ставшие достойным прецедентом подвига Александра, Орксин в момент смерти выкрикивает последнее оскорбление своему истязателю: "Мне говорили, что прежде женщины царили в Азии; но сейчас новое время - наступило царствование кастрата!" [142] Низведенный до статуса более низкого, чем статус женщины, Багоас превращен, таким образом, во вредное создание, близкое к одноименному "Багоасу Древнему" [143], "евнуху со злым характером и агрессивным темпераментом" [144], который манипулировал царями, от Артаксеркса III до Дария III, низведенными до состояния марионеток. Известный тем, что он устранил первого Багоаса (Багоя), которому "он был обязан троном" - согласно одному из постоянно повторяющихся сюжетов македонской пропаганды [145], - Дарий оказался в извращенной и неограниченной власти столь же презренного и предприимчивого, но более молодого евнуха с тем же именем, который заразил азиатскими пороками всю душу победителя.
Как я уже подчеркивал ранее, начиная с самого введения, если бы пришлось изучать образ Дария на основании одних только греко-римских источников, и таким образом свести все лишь к одному лишь западному видению проблемы, возникло бы чувство неудовлетворенности. Необходимо дополнить его анализом путей и источников, через которые иранская литература приобрела историю Дария (Дара) и Александра (Искандер). Каким видит она образ того, кто был последним царем мощной династии и кто вызвал великое потрясение в иранской истории [1]?
В связи с этим необходимо сказать, во-первых, что несмотря на уже давно доказанные повествовательные ссылки между "Романом об Александре" на греческом языке и иранскими литературными произведениями о приключениях Искандера, превращение Дария в Дара и развитие его образа от греко-римской литературы к литературе сасанидской, а затем исламской эпохи, ставит специфические задачи и требует специфического подхода. Ввиду включения царствования Дара и победы Искандера в огромный континуум иранской истории ключевым вопросом является вопрос о взаимоотношениях, которые иранцы установили и поддерживают со своим прошлым. Необходимо понять их историческую и временную концепцию, внутри которой они рассказывали о своей истории и передали личное представление о том периоде, когда Искандер победил Дара и сменил его на троне Ахеменидов.
Чтобы поставить задачу конкретно и во всем ее размахе, давайте оттолкнемся от надписей, которые иранские владыки приказывали вырезать на персидском и арабском языках на стенах Персеполя в период между Античностью и современной эпохой, и от представлений далекого прошлого, которые они хотели ими выразить. В посвященном им увлекательном исследовании А. С. Меликян-Ширвани подчеркивает, что, "вопреки образу, широко распространенному на Западе, место Персеполя, помимо всего прочего, никогда не тонуло в глубоком забвении, из которого оно вышло благодаря европейской науке. На самом деле не было ни одного века, начиная с эпохи Бундов (935-1055 гг.), когда царские путешественники не оставили бы здесь своих отметок. Их записи, написанные порой от имени великих владык, делают Персеполь настоящим исламским мемориалом, благодаря которому мы получили ряд свидетельств исключительной ценности о мыслях, внушенных иранцам-мусульманам при виде скульптурных барельефов" [2].
Понятно, что некоторые записи свидетельствуют о том, что задолго до европейских путешественников иранские принцы приходили в Персеполь, останавливались там и оставляли свои воспоминания, вырезанные в камне, на персидском иили арабском языках. Тем не менее, если эти "размышления на развалинах" и свидетельствуют о желании принцев занять место в длинной цепи знаменитого прошлого Ирана, они в то же самое время свидетельствуют о почти всеобщем забвении древней истории. Высказанные размышления чаще всего касаются бренности бытия и тщетности человеческих деяний. Так, в 1335 году шейх Абу Исхак размышляет о хрупкости жизни:
"Кому принадлежит сегодня царство? Богу Единственному, Покорителю. Где Хосровы, тираны древних времен? Они зарыли сокровища. Не осталось ни тех ни других!"
Другие надписи были вырезаны в 1423 году султаном Ибрагимом, сыном Шах-руха. Одна, на персидском языке, упоминает о "победоносных знаменах слуг его императорского величества... поднятые на этом высоком и укрепленном месте: оно стало палаточным лагерем императора". Будучи потомком Тамерлана и правителем Фарса, принц не упускает возможности поразмышлять над собственной судьбой в литературной форме, которую мы могли бы считать "надгробной":
