При отсутствии каких-либо биографических указателей можно свободно представить себе при помощи воображения жизнь Багоаса, как это сделала Мари Рено в своем романе "Персидское дитя", пользуясь образами, общепринятыми в наши дни. Наш молодой Багоас представлен там сыном персидского дворянина, Артембара, "из старого царского племени Кира, Пасаргад". Семья жила в замке недалеко от Суз. Артембар был сторонником Арсеса и противник опасного хилиарха Багоаса, который приказал своим агентам убить его. Выжил только один подросток, - разумеется, ввиду своей красоты. О нем говорили: "В нем чувствовалась порода, истинные, древние персидские корни и резвость козленка!" Вскоре он был продан торговцу рабами, а затем кастрирован - это действо описано писательницей с большим реализмом. Он становится сексуальным партнером Дария, который, в отсутствие его супруги, захваченной Александром, делит свои ночи между подростком и молодыми женщинами царского гарема. Юноша оказывается свидетелем всех событий при дворе и их последствий, с момента прихода Дария до момента, когда Набарзан отдает его Александру.
И в сцене конфронтации с Орксином на пороге гробницы Кира, позаимствованной у Квинта Курция, Багоас обнаруживает, что Орксин - не кто иной, как тот, кто убил его отца десятью годами ранее! Затем следует сцена благодарности и прощания, что позволяет романистке освободить Багоаса, и вместе с Ним Александра, от груза обвинений в "проституции", который навешивает на него Квинт Курций.
То, как описывается конец Орксина, типично для искусства риторики. Оба персидских главных действующих лица противоположны во всем, и автор твердо выступает в защиту Орксина, "человека из великой семьи... ведущего свой род от древнего персидского царя, Кира". Таким образом, описывая его несправедливую и жестокую смерть, он говорит следующее: "Таким был конец самого благородного из персов, который не только не был виновен, но и выказал редкое великодушие по отношению к царю" [123].
На его фоне Багоас потерял юношескую ауру, которая была ему присуща в тот момент, когда он попал в руки Александра. В "Истории" Квинта Курция евнухи занимают важное место при создании негативного впечатления о дворе Дария III. Уже при описании царского кортежа, выходящего из Вавилона, он отмечал, что в нем присутствовали "толпы евнухов", идущие в кортеже рядом с женщинами и детьми, впереди "трехсот шестидесяти царских наложниц". С явно выраженным удивлением и осуждением он добавлял, что "в этой стране к ним совсем нет презрения" [124]. Ясно, что, совсем как Тацит, Квинт Курций считает, что присутствие в составе армии "многочисленного и изнеженного кортежа наложниц и евнухов" или "стад комедиантов и евнухов" является явным признаком ослабления мужских и военных способностей [125]. И когда он напоминает, что после гибели Дария Александр также взял на вооружение обычай владеть "тремястами шестьюдесятью пятью наложницами", он снова уточняет, что с ними "в качестве эскорта шла толпа евнухов" [126] и добавляет вставку, которая прямо отсылает нас к женской природе этих индивидуумов: "Они были приучены прислуживать, как женщины" [127].
