Но помимо того что произведение Низами является, бесспорно, необычным для персидских культурных и литературных традиций, реальное противопоставление между пехлевийскими и персидскими и арабо-персидскими легендами не заходит слишком далеко. Имеется также и взаимное дополнение легенд. Можно предположить, что "Роман об Александре" был переведен и адаптирован еще в сасанидскую эпоху, и тогда же включен в первую "Книгу царей" - "Квадай-наме", которая считается прототипом "Шах-наме" исламской эпохи. Возможно, что именно на эту письменную традицию ссылается сам Фирдоуси в предисловии:
"Есть древняя книга, в которой было написано много историй. Все мобеды имели какую-то ее часть, каждый умный человек носил с собой ее фрагмент. Был дворянин (пехлеван [17]), из семьи декхан [18], храбрый и могучий, очень умный и весьма известный; он любил разыскивать факты о жизни древних царей и собирать рассказы прошлого. Он приказал привести из каждой провинции старого мобеда, и собрал воедино все части этой книги; так стало известно о происхождении царей и известных воинов, и то, как они организовали мир и народ в самом начале".
Затем молодой человек, Дакики, наделенный особыми дарованиями, начал объединять легенды в книге, но он был убит "и его поэма не была закончена". Однажды друг Фирдоуси сказал ему: "Я принесу тебе книгу на пехлеви. Не зевай! У тебя есть дар слова, ты молод, ты умеешь создать героический рассказ. Расскажи снова эту книгу царей и обрети благодаря ей славу у великих. Затем он принес и положил передо мной эту книгу". Фирдоуси любит цитировать "книгу декхан". Но была ли у автора на самом деле книга на пехлеви, или это была хитрая литературная уловка, встречавшаяся уже множество раз, позволяющая придать дух подлинности своим рассказам? Об этом мы еще много раз будем говорить, поскольку в труде постоянно видны следы изустной передачи. Что бы там ни было, "Книга царей" Фирдоуси не является, разумеется, первой книгой такого рода, даже если она и стала наиболее впечатляющей и наиболее законченной.
Нет никакого сомнения в том, что версии, переданные пехлевийскими источниками, не были утеряны. В главе "Фарс-наме", которую Ибн Балхи посвятил "Дара Великому, сыну Бахмана", узнаем, что "у Дара был визирь по имени Рештан, разумный, осторожный и сведущий". Речь идет, по всей видимости, о том же персонаже, который представлен в "Письме Тансара" под именем Растин. Со своей стороны, Масуди знал о существовании "Кар-наме" Ардашира, "в которой царь сам рассказывал о своих войнах, своих походах и обо всем том, что касается его царствования". Он ссылается также на "Завещание Ардашира" (XXIV, стр. 162). В средневековой литературе дворец Дара расположен в Истахре, который был выстроен рядом с Персеполем и стал столицей сасанидских царей. Эту столицу Фирдоуси считает "славой страны персов" и "диадемой царей и славой Фарса" (19,195; 250). Именно там Дара встает во главе своих армий, и туда он приходит укрыться после своих поражений. Именно туда приходит Искандер праздновать свой триумф и, торжествуя, "возлагает на свою голову знаменитый венец кейанидов" (19, 456-457). Таким образом, Дара отнесен к наиболее известному и наиболее близкому к автору сасанидскому периоду.
Некоторые черты сасанидского Аликсандара встречаются в персидском и арабо-персидском Искандере [19]. В книге Фирдоуси Искандер также появляется как разрушитель иранских традиций, сближаясь с двумя другими зловредными царями иранской истории, Заххаком и Афросиабом (глава 43, стих 873-874). В письме римскому императору, приписываемом поэтом сасанидскому царю Хосрову Парвизу, он также осуждается "как старый волк, жадный до мести" (глава 21, стих 646-651). Еще более значимыми являются слова, приписанные Дара после поражения: "Руми [Искандер] стал Заххаком, а мы - Джамшидом" (19, стих 212-213). Дара идентифицировался таким образом с Джамшидом, который, хотя и был впоследствии испорчен гордыней, все же был великим царем-героем: он принес своему народу мир, и он был свергнут с престола чудовищным узурпатором Заххаком, в царствование которого "обычаи порядочных людей исчезли и исполнились желания злых" (5, стих 1-2). Невозможно представить себе более резкое осуждение захватчика, пришедшего разрушить иранские основы царской власти и общества.
