Такая практика означает, что царский двор на несколько месяцев превращался в странствующее государство, чья власть вследствие этих периодических путешествий вписывается в общий порядок и коллективное мышление страны. Когда Великий царь возглавляет свои армии, пышность его двора никак не отличается от этих ежегодных миграций, во время которых двор переезжает от одной резиденции в другую. Все службы (в том числе царская конюшня, кухни, повозки, везущие воду, хранящуюся в серебряных вазах, царские наложницы, писцы и секретари) принимают участие в переезде, таком же, как обычный переезд двора: каждый занимает определенное, кропотливо выверенное место в официальном кортеже, когда царский караван на восходе солнца оставляет город, который только что его пышно принимал [12]. Это также объясняет тот факт, что Дария сопровождала вся его семья, и что существовали обычаи, фиксирующие место, которое должна была занимать царская палатка в центре лагеря, а также место женщин царской крови в лагере и на марше [13]; Квинт Курций утверждает, впрочем, что во время сражения при Иссе "супруга и мать Дария, а также группа других женщин, были помещены в центре армии", что надо понимать однозначно: в центре армии на марше и в лагере, а не в центре войск на поле битвы [14]. Такая характеристика предполагает, что, даже когда перемещение двора совмещается с военным походом, функция Великого царя не сокращается лишь до функции военачальника. Царская персона окружена тем же церемониалом и той же защитой, которой она пользуется, когда двор находится на своем постоянном месте в Персеполе, в Сузах, в Вавилоне или в Экбатанах.
Гипотезу, сформулированную и первично развитую, необходимо протестировать, в том числе при помощи текстов, подозрительное идеологическое направление которых не обязательно означает, что они были лишены информативности. Давайте вернемся к некоторым пассажам, которые мы уже приводили, и которые помимо нагрузки, отягощающей память о Дарий, несут конкретные сведения о принятом Великим царем решении оставить поле битвы.
Арриан утверждает, что при Иссе Дарий убежал на своей колеснице, после чего прыгнул на лошадь и продолжил свое бегство, сменяя коней [15]. Квинт Курций дает подобную справку, но придает этому сообщению важный оттенок: "Он опасается попасть живым во власть врагов, спрыгивает и садится на лошадь, которая следовала за ним на такой случай (ad hoc)". Со своей стороны, описывая сражение при Гавгамелах, Плутарх вносит уточнение пола животного: "Дарий оставил свою колесницу и свое оружие; он сел верхом на кобылу, которая, как говорят, только что ожеребилась, и убежал". Это уточнение было повторено Элианом, автором римской эпохи, в нравоучительном анекдоте, включенном в труд, где были собраны анекдоты о животных; в нем автор намеревался проиллюстрировать привязанность между кобылой и ее жеребенком: "Когда сражение при Иссе обернулось бедой для персов и когда Дарий был побежден, он вскочил на кобылу, опечаленный тем, что ему пришлось как можно быстрее бежать и спасать свою жизнь. Вспоминая о своем жеребенке, которого она оставила позади, кобыла понеслась во весь опор, со всей возможной скоростью и заботливостью, и спасла своего хозяина в минуту опасности" [16].
Разумеется, exemplum использовался как в Античности, так и в современной историографии, для того, чтобы еще строже осудить трусость Великого царя. Но если - в качестве гипотезы - отбросить интерпретацию, навязанную греко-римскими авторами, документы могут дать повод для другого прочтения этих же событий. Можно также допустить, что персидские монархические традиции предполагали, что в случае крайней опасности царь обязан оставить поле битвы, чтобы ускользнуть от смерти и от плена. В этом смысле исход царя с поля битвы был тщательно подготовлен: это не было личным решением царя, объятого паникой, просто оно соответствовало установленным обычаям - отсюда и присутствие лошади, предусмотренное "для этой цели" (выражение Квинта Курция). В этом, несмотря на смешной вид (но у историка нет возможности выбора документов), анекдот Элиана - или скорее первоисточник, на основании которого он строил свой анекдот, - подтверждает информацию, сообщаемую Квинтом Курцием и Плутархом и частично использованную Аррианом и Диодором.
Порожденная интуицией, отталкивающейся от индо-иранской компаративистики, гипотеза Виденгрена, похоже, позволяет примирить противоречивые сообщения о поведении Дария III и проанализировать это поведение с точки зрения иранских религиозных и политических концепций, или, если так покажется предпочтительнее, с точки зрения правил и обычаев "правильной царской власти". Если чисто ахеменидские документы не предлагают никакой возможности провести какую-то "опытную проверку", сама иранская история предоставляет очень интересную параллель, даже учитывая тот факт, что она также сохранилась при помощи греческих источников византийской эпохи.
