"Неарх говорит, что Александр плохо относился к неодобрению некоторых из своих друзей, которые упрекали его за то, что рискует, идя впереди армии (pro tes strateias); это не роль главнокомандующего (strategos), - говорили они, - это роль солдата (stratiotes). И я полагаю, что эти речи сильно раздражали Александра, потому что он отдавал себе отчет, что упрек был заслуженным; однако, вследствие своего воинского азарта и своей любви к славе, как и те, кто побежден сладострастием, у него не было сил держаться подальше от опасностей" [21].
Подобные дебаты были широко распространены в античный период. Полибий, например, так иллюстрирует особый долг главнокомандующего (strategos) по сравнению с долгом простого солдата: в то время как второй не должен быть сдерживаем ничем и обязан идти и грабить вражеский лагерь, первый не должен позволить себе поддаваться своим порывам [22]. Подобное противопоставление мы обнаруживаем у Квинта Курция. Когда Александр хочет вступить в поединок против Дария, "он действовал скорее как солдат, чем как главнокомандующий", - пишет Квинт Курций [23], желая тем самым выразить мысль, что македонский царь стремился подвергнуться риску, который не пристал главе армии.
В одном из "Диалогов мертвых", где он ставит лицом к лицу Александра и его отца, Лукиан демонстрирует ту же самую идею о том, что военачальник должен предпочитать благоразумие опасности. Филипп не только принижает победы, одержанные Александром над Дарием и Персией, но и демонстрирует сдержанность в оценке личных подвигов, которыми хвастается его сын. Александр любит подчеркивать, что он "влюблен в опасность" и что он любит "встречать опасность во главе своей армии". Филипп допускает, что ранение может быть почетным для царя, но он считает также подвиг своего сына, в одиночку спрыгивающего внутрь крепости, недостойным восхваления [24]. Подобные же мотивы мы находим между строк в панегирике, написанном Плутархом: он признает необходимым запретить Александру вести себя "столь легкомысленно и импульсивно" [25].
Упреки, которые высказываются царю его приближенными, напоминают смертельную ссору с Клейтосом, его молочным братом, которая произошла в Самарканде несколькими годами раньше. Во время пира Клейтос противился перенятием Александром церемониала ахеменидского двора. Он упрекал его за то, что тот отдаляется от македонских традиционных обычаев, и за то, что тот присваивает себе лично победы, одержанные всей армией. В особенности он напоминает ему о победе при Гранике и говорит, что если бы он, Клейтос, не был там, Александр был бы смертельно ранен персом, который успешно атаковал царя [26]. Очевидно, таким образом Клейтос ставил под сомнение версию о "мономахии" которая уже навязывалась при помощи рукописей окружавших царя льстецов [27].
Но в Индии упреки в адрес Александра приобретают несколько иную тональность: македонцы не затрагивают реальность личного подвига царя, даже при том, - как подтверждают все древние авторы, - что впоследствии было множество различных рассказов о личности компаньонов, которые сыграли роль во всей этой истории, и даже при том, что некоторые моменты этих рассказов ставили под сомнение тот или иной эпизод официальной версии [28]. Суть дебатов в том, что приближенные царя оспаривают законность личного подвига с точки зрения коллективного интереса: само понятие военачальника не является больше определением гомеровского героя, ведущего личный бой, чтобы память о его подвигах воспевалась в грядущие времена. Он является залогом выживания армии и обязан подчиниться долгу по отношению к коллективу. Военачальник не должен показываться в первых рядах.
Предмет ожесточенных дебатов - сама функция царя с точки зрения македонцев. Вопреки тому факту, что древние источники первоначально превозносят его прежде всего в качестве стратега и элитного воина, и вопреки факту, что именно этот образ хотел навязать всем и сам Александр, македонский царь не является просто военачальником. Он выполняет фундаментальную религиозную роль, и в крайних случаях функция стратега может быть отъединена даже от функции царя.
