Генри ничего не знал о любви, до этой минуты он даже всерьез не думал о том, что люди под ней подразумевают, и не был готов к тому, что произошло дальше. Оказалось, у любви есть и обратная сторона, побочное действие, которого он не ожидал. Если тому, кого ты любишь, что-то угрожает, ничто тебя не остановит. Ты можешь сколько угодно говорить себе, что не нужно вмешиваться, – а сам уже мчишься на помощь.
На этот раз огонь ничего ему не нашептывал, не уговаривал поддаться, – просто охватил его, как пламя охватывает сухую траву. И Генри с запоздалым, мимолетным ужасом понял: все, что внутри него так долго сопротивлялось, от этого отчаянного приступа любви вдруг стало мягким и податливым, и огонь вошел в его сердце легко, как нож в мягкую землю. Отец споткнулся и едва успел откатиться от удара лапы, и Генри плавным движением поднялся на ноги. В следующую секунду в нем не осталось ничего – ни любви, ни страха. Только огонь. И когда он шагнул вперед, чувствуя на своем лице чужую улыбку, он знал, что сейчас уничтожит Зверя, заберет его силу, всю, без остатка. Он сделал несколько спокойных, пружинистых шагов, наслаждаясь каждым движением своего тела. Зверь считает себя величайшим хищником? Ну уж нет. Величайшего он сейчас встретит.
Генри прошел полпути и как раз начал снимать перчатки, когда ближайшая куча золота внезапно съехала вниз, сбив его с ног. Он рывком выбрался из-под груды тяжелых монет, но встать не успел – кто-то навалился сверху, вдавливая его обратно в золото. Генри дергался и рычал, хрипло, дико, захлебываясь слюной, но тяжесть со спины сбросить не получалось, мало того – скользкая, пахнущая кровью рука легла ему на затылок, прижав лицом к золотым монетам с такой силой, будто пыталась его в них утопить. Воздух стал горячим и душным, словно раскалился докрасна, и Генри забился, собирая все силы, чтобы перевернуться и уничтожить врага. Он весь был чистой яростью, и до него не сразу дошло: ему очень больно, эта боль вспыхнула в голове так остро и ярко, что он с трудом сообразил, откуда она взялась.
Понимание пробилось к нему медленно, будто вязло в тумане, заполнявшем голову: от соприкосновения с его лицом холодные монеты нагрелись так, что теперь обжигали его самого. Генри в панике попытался вытащить руки, придавленные чужими коленями, но ничего не вышло, – и вдруг к его затылку, рядом с ладонью, топившей его в золоте, прижалось чье-то лицо. Огонь внутри него заметался, сбитый с толку сразу двумя немыслимыми вещами – ощущением ожога и тем, что кто-то не боится прикосновения к раскаленной оболочке, которая защищает его хозяина. Перед тем, кто несет смерть, надо склоняться в страхе, но вместо этого кто-то касался его щекой и что-то говорил, – Генри не разбирал слов, только чувствовал, как двигаются губы, прижатые к его уху. В красной тьме, где он барахтался, не было имен, не было причин и следствий, огонь хотел только убивать, уничтожать, брать чужие силы, ему не было в этом равных, но он не понимал, что происходит, а разбираться в сложных ситуациях без хозяина не умел. Огонь яростно зашипел, как разгоряченный схваткой зверь, которому приходится отступить, и Генри со стоном открыл глаза. Красное марево в его голове вдруг пошло прорехами, и ему показалось, что он падает снова, на этот раз – вверх. Чьи-то слова сливались в далекий гул, но с каждой секундой Генри различал их все лучше, словно они пробивались к нему сквозь туман:
– Тихо, тихо, тихо. Вернись, возвращайся, это не поможет. Я держу тебя, все хорошо, успокойся, я держу.
Генри обмяк – бешеная сила, заставлявшая его драться, иссякла. Он как будто вернулся из далекого путешествия, но, кажется, прошло не больше минуты – неподалеку по-прежнему раздавался звон меча и тяжелое дыхание чудовища. Генри попытался убрать лицо от раскаленных монет, и на этот раз ему не помешали, наоборот – перевернули на спину.
Несколько секунд Эдвард нависал над ним, подозрительно приглядываясь. Одна щека у него была ярко-красная от ожога.
– Сработало, – пробормотал он так, будто сам не мог в это поверить. – Металл хорошо передает тепло, и я решил, что монеты тебя обожгут, и ты сам…
Поблизости раздался звук падения, и Генри рванулся туда. Атака чудовища все-таки достигла цели – отец упал, выронив меч, и едва увернулся от удара огромного черного кулака. Генри бросился вперед, но Эдвард дернул его за воротник и повалил на себя, крепко обхватив руками и ногами.
– Прекрати, дубина! – выдохнул он и, зачерпнув горсть монет, сунул Генри в ладонь. – Целься в глаз.
