Генри никогда не задумывался о том, как именно принимает решения, но сейчас честно попытался сделать то, о чем говорил Эдвард: не думать, просто знать. Как ни странно, это место отлично для такого подходило: гладкий воздух успокаивал, и, несмотря на близость Зверя, здесь легко было сосредоточиться. Не думать, просто знать. Генри закрыл глаза и вдруг почувствовал, что Эдвард прав. Что-то глубоко внутри него знало, как надо поступить.
– Идите с нами, – через силу проговорил он, стараясь не думать о том, что, если с ними в пещере что-нибудь случится, это будет целиком и полностью его вина.
Эдвард криво улыбнулся и провел рукой по волосам.
– Надеюсь, ты сказал это не для того, чтобы лишить меня прически.
А потом шагнул к одной из обезьян и опустился на колени.
– Я буду тебе нравиться без волос? – тихо спросила Лотта.
– Конечно, – кивнул Генри. – Волосы тут вообще ни при чем.
Она несмело улыбнулась ему и села на землю рядом с другой обезьяной. Быстро защелкали две пары ножниц. Генри неподвижно смотрел, как ветер подхватывает длинные кудри Лотты и золотые волосы Эдварда.
– Мне сказали, что у членов королевской семьи всегда светлые волосы, – тихо сказал он отцу, застывшему рядом. – А у тебя черные. Почему?
– У королей принято выбирать себе жен такой же светлой масти, как они сами, но мой папаша с невероятной силой полюбил женщину с волосами темными, как ночь. Мою мать, – негромко ответил отец. – Она была не похожа на всех этих дворцовых куколок. Сильная, независимая. Единственный человек, которого я когда-нибудь слушался. Умерла, когда мне было двенадцать.
– А моя мать? Какие у нее были волосы? – спросил Генри.
Отец вздохнул и сделал вид, что всматривается в непроглядную темноту пещеры.
– Никогда еще не убивал чудовищ, – сказал он. – Прямо вспоминаю свои детские мечты.
Щелканье ножниц затихло. Лотта, вытирая нос, повернулась к Генри, и он снова подумал о том, что без волос люди, кажется, становятся больше похожи на самих себя, будто в них проступает из глубины что-то настоящее, как если бы он увидел Лотту без одежды. В этой мысли не было ничего особенного – люди ведь носят одежду просто для тепла, потому что у них нет шерсти, как у животных, – но Генри вдруг почувствовал приятное, незнакомое беспокойство. Объяснить его Лотте он бы не смог, но та все равно как-то поняла, что не перестала нравиться ему, и улыбнулась. Как хорошо, что людям для общения не всегда нужны слова.
Генри с трудом выбросил из головы ненужные мысли и повернулся к Эдварду. Без своих локонов он выглядел сильнее и старше, и в то же время каким-то непостижимым образом в нем теперь было видно то, что Генри замечал всегда: страх, скрытность и неуверенность, будто он вечно ждал, что на него вот-вот обвалится ближайшая стена, но скорее умер бы, чем признался в этом. И еще Эдвард внезапно напомнил ему кого-то другого: не то виденную где-то картинку, не то живого человека, но кого именно – Генри так и не смог понять.
– Что бы там ни случилось, мы пришли все вместе и уйдем все вместе, – хрипло сказал Генри и протянул Эдварду его меч, а Лотте – ее куртку. – Ничего не бойтесь. Скоро отпразднуем победу среди кучи сокровищ.
Сработало: как только он произнес это вслух, то и сам почти поверил, что так оно и будет.
– Есть одна традиция – возможно, она даже описана в «Легендах великого прошлого», – вдруг проговорил отец, напряженно глядя на него. – Древние воины перед битвой с чудовищами вслух объявляли, зачем они в это ввязались. Они верили, что так можно отогнать страх. Начнете, юная леди?
Голос у него был такой странный, что никто не стал спорить.
– Я иду, чтобы отомстить за свою деревню. И потому, что ты идешь, – сказала Лотта, тронув Генри за рукав. – Я еще никогда не делала ничего такого… такого храброго.
– Мне надо впечатлить короля, – неразборчиво пробормотал Эдвард.
Генри едва не сказал: «Мне нужен цветок памяти», но вовремя сдержался – нельзя, чтобы отец это узнал. Да и другая причина была – не менее сильная.
– У меня дар огня. Никто не станет терпеть такого, как я, если я не буду делать что-нибудь полезное.
– А я иду, потому что действительно хочу помириться со своим сыном. У нас были небольшие… сложности. Но я хочу доказать ему, что он может на меня положиться. Собираюсь вроде как начать новую жизнь. Старая все равно не принесла мне ничего хорошего. Ну все, вперед, – сказал отец и, резко отвернувшись, вошел в пещеру.
Генри шагнул за ним, остальные потянулись следом. Дорога уходила вниз, свет за спиной постепенно исчезал, пока все вокруг окончательно не погрузилось во тьму.
Судя по лихорадочному дыханию Эдварда и Лотты, в этом угрюмом подземном ходе было по-настоящему страшно, но Генри чувствовал только спокойную, приятную легкость. Все лишние мысли, все вопросы и сомнения исчезли. Сейчас он делал то же, что делал всю свою жизнь: шел с отцом на охоту. Их добыча все еще ранена и обессилена, и Генри уже почти слышал звук, с которым отец вгонит меч в уродливое чешуйчатое тело, – разом и тошнотворный, и победный звук смертельного удара.
