К тому времени Георгий Прокофьевич уже очень болел, плохо передвигался, практически потерял сон и вообще чувствовал близкий конец. Он тяжело перенес недавнюю смерть Бориса Павловича, старшего брата. Но его поразило то, как за ним неотлучно присматривала Любовь Борисовна. Он был поражен ее самоотверженностью, преданностью отцу, так что к 40-му дню со дня смерти Бориса Павловича зарезал козленка из своего стада и полтуши привез племяннице — в подарок за спасение его брата.
Так вот положиться в свои последние дни у Георгия Прокофьевича было не на кого, и он просил племянницу досмотреть и его, а взамен раскрыл перед ней душу предельной откровенностью и выражением доверия.
Присутствовала при этом разговоре и Прасковья Яковлевна. Читатель, прочитав рассказанное Георгием Прокофьевичем, присовокупит свой опыт и сам сделает выводы.
Почти все, кто был свидетелем расстрела, повторяли одно и то же — загонщики зашли к ним тихо и незаметно, неожиданно. Так было и тут — Прокофия Григорьевича Николенко и его 12-летнего сына Георгия Прокофьевича захватили во дворе и толчками в спину погнали на улицу, ничего не объясняя. Там уже толпилось несколько человек, вокруг которых стояли немцы с собаками. Что это именно каратели, отец и сын поняли не сразу. Негромкие переговоры немцев между собой звучали не угрожающе, вроде они не относились к делу.
Во всяком случае, Александра Сергеевна из-за стрекотания швейной машинки, на которой работала, сразу ничего не услышала. А когда что-то встревожило ее и погнало из хаты, то своего мужа и сына она едва различила в толпе других мужчин, через минуту скрывшихся за поворотом. «Опять на работу повели» — подумала она. Такое уже бывало. И она зашла в хату и продолжила шить.
На месте, куда пригнали собранных по селу мужчин, их рассортировали — подростков отправили стоять на бугорке, за шеренгой распорядителей мероприятия, а старших мужчин погнали ниже в балку, в большую общую кучу. Скоро Георгию Прокофьевичу стало ясно, что тут намечается кровавое побоище, а им уготована участь зрителей.
Тревожно бегающими глазами он видел подготовку к расстрелу и понимал, что сам умрет при первых же выстрелах, его сердце не перенесет этого горя. Но тут грянул «Интернационал» — неожиданная песня, наполненная особыми интонациями и особым мужеством обреченных! Песня спасала их от ужаса происходящего, поддерживала дух в последние мгновения жизни. На лицах немцев прописалось замешательство, и на мгновение они опешили. А 12-летний Георгий тем временем согнулся, пробрался между стоящими людьми и пустился наутек. Он бежал так быстро, как еще ни разу не бегал, полагая, что ему вслед начнут стрелять. Хотя это не пугало — он готов быть умереть, лишь бы не видеть, как это происходит с другими. Но выстрелов не было. Сердце его неимоверно колотилось в груди, он задыхался, но не останавливался. Кажется, тогда он и надорвал его...
Выбежав за пределы поселка, какое-то время он скрывался в посадке, потом приметил в поле стог соломы и перекочевал в него. Там выбрал сухой участок, зарылся и заночевал. Так скитался дня четыре. Только потом к вечеру пришел домой. Все каратели уже ушли из села, убитые были похоронены, и своего отца он больше не увидел.
Через день-два его вызвали в комендатуру и предложили написать заявление о согласии работать на великий Рейх — предупредили, что в случае отказа расстреляют и его мать. Он написал. Инструкции, как ему отныне вести себя и чем заниматься, давали устно.
На старости Георгий Прокофьевич клялся своей младшей племяннице, что после ухода немцев никто его в течение всей жизни не беспокоил и никакого зла своей стране он не сделал. Возможно, хотя автор этих строк убеждена, что это ложь. Ненависть его к своей стране была такой стойкой и отравляла воздух вокруг него настолько сильно, что одно это уже было немалым злом. Но откуда это в нем взялось, такое пережившем; кто поддерживал в нем это тление и за счет чего оно происходило — это осталось тайной.
— Подобных случаев тогда было очень много. Вот и моих братьев заставляли писать такие заявления, хотя им удалось уклониться от этого. Они ведь были постарше Георгия Прокофьевича. К тому же на момент вербовки у них уже не было родителей, так что бояться было не за кого. Других таких историй я с полной достоверностью, то есть услышанных из первых уст, не знаю, ибо не занималась специально их собиранием, но даже и по этим примерам видна закономерность того, как работал механизм создания скрытых врагов, — рассказывала Прасковья Яковлевна.
