— Они их всех убили, — сипло сказал он. — Наших мужиков убили. А мужики падали и пели «Интернационал».
— Кого убили? Кто пел?
— Нельзя тебе ехать в Германию, Машка.
— А тебе можно?
— Я по дороге убегу! — решительно заявил Василий. — А тебя там... Ты же девочка, они тебя испортят, жизнь твою покалечат.
— Подожди, не паникуй...
— Я все про них понял.
И он ушел в темную спаленку, размазывая по щекам слезы. Только часа через два, отлежавшись и успокоившись, Василий рассказал Маше о расстреле, что он там тоже был, но под пулями не стоял, а только смотрел, как умирали другие.
Когда Мария узнала от брата о страшной трагедии, узнала, что мальчик, которого она любила, с которым встречалась, был приговорен к смерти и чудом спасся, благодаря своей находчивости, в ней что-то перевернулось.
— Поздно мы прозрели, Вася. Что же делать? — она заметалась по комнатам.
— Даже мамкина работа в управе нас не спасет от этих зверей! — сказал мальчишка. — Понимаешь, это не люди, это что-то бездушное, неживое.
Маша поняла, что она уже ничего не изменит. Заявление написано ее собственной рукой, и возврата нет. Но сейчас в ней заговорила не досада за опрометчивый поступок, не жалость к себе, а стыд перед людьми за доверие к врагу. Как она могла поверить в добрые намерения фашистов? Что ее ослепило? Неужели просто хотела заработать денег, приодеться, стать красивой... и помочь матери.
Почему она не думала об Алексее, когда писала заявление? Почему забыла мечты об этом принце с пылающим взглядом, о неразлучной жизни с ним? Алеша словно оставался вне ее земной жизни, вроде он был лишь образом грез. Светил ей оттуда, из прекрасного будущего, как звезда. И вот она чуть не потеряла его, своего любимого, дороже которого нет на свете... Каким ненужным и пустым стал бы мир без него!
Маша ужаснулась. Быстрее надо мчаться к нему, все-все сказать! Обнять, прижать к себе и никуда не отпустить! Она схватила с вешалки платок.
— Посиди с Ниной, — попросила брата.
— А ты куда?
— Побегу к Алеше... Знаешь, я рада, что он остался жить.
Василий загородил ей дорогу, расставил руки на пороге.
— К нему нельзя...
— Почему?! — закричала Маша. — Я скажу, что люблю его. Ты не понимаешь... Что бы я делала, если бы он погиб?
— Пойдешь позже, — твердо сказал мальчик. — Сейчас у него три трупа в доме...
Вот как все устроено — жил себе в селе тихий человек, вроде бы его не все знали, не всем он был дорог, не все в нем нуждались, а не стало его — и жители встрепенулись, загудели, крестятся, просят для него прощения грехов и милости Господней. Погибла Алешина мать одиноко на краю села, сложила голову под грушей, защищая свое дитя, обеспечивая ему возможность скрыться от убийц, а люди уже узнали обо всем, забеспокоились, закачали головами, плачут...
— Значит, потом...
— После похорон пойдешь, — ласково сказал Маше потрясенный Василий, доселе не подозревающий, что его сестра влюблена в Алешу Бараненко, красавца, который, может, ей, серой мышке, и не пара.
Маша выдержала срок, пошла к Алексею по истечении девяти дней православного траура. Она просто вошла во двор и осталась стоять, пока ее не заметили. Это был Петр, и он сразу же позвал брата.
— Соболезную, — тихо сказала она Алексею, когда тот приблизился и, вопросительно заглядывая в глаза, взял ее за руку.
Много дней молчавшая, копившая в себе отчаянный замысел, сосредоточенная на почти святом благоговении перед Алексеем, Маша вдруг потеряла мужество и заплакала. Слезы текли по щекам, а она их не вытирала, только смотрела на своего мальчика, благодарила Бога, что видит его, что чувствует тепло его рук...
— Не надо, Маша, — Алексей начал вытирать ей слезы.
— Это я о родителях, — прошептала девушка, задыхаясь от нежности. — А о тебе скажу не то... Поздравляю, что остался жить. Спасибо, этим ты подарил мне счастье.
— Успокойся, — с мягкой улыбкой сказал Алексей, и впервые в его голосе она почувствовала по-настоящему мужские нотки. — Все уже позади.
Она внимательнее присмотрелась к нему. Как он повзрослел!
Алексей вдруг показался ей выше и стройнее, чем раньше. Куда-то исчезла нега его движений и жестов, ее место заняли упругие мышцы, наполненные готовностью к действию. Глаза, еще недавно беззаботно-детские, сделавшись большими и выразительными, тонули в потемневших обводах. А их взгляд, раньше обволакивающий, стал слишком прямым, изучающим и требовательным, проникающим до самой души. В углах твердо сжатых губ появились складки. Даже нос заострился и стал изящнее.
У Маши закружилась голова.
— Нет-нет, — в замешательстве сказала она, — все впереди, Алеша. Я чего пришла? Чтобы сказать... Пойми, идет война, немцы отступают и мстят. Тут сто раз можно погибнуть. Но даже, если не погибнуть, то... не сохранить чистоту. Понимаешь? И я... я хочу отдать ее тебе, подарить, — Алесей слушал девушку сосредоточено, словно учительницу на уроке математики. — И надо спешить, — с твердостью заключила Маша.
— С чем спешить? — словно не понимая, о чем речь, спросил Алексей.
