— Я хочу отдаться тебе, мой мальчик, мой принц... — зашептала Маша, приникая к груди Алексея. — Пока мы живы, надо спешить.
Сослаться на рассказ Зинаиды Сергеевны об угоне в Германию пришлось потому, что Петр Яковлевич, повествуя о том времени, по-мужски был скуп и не вдавался в неудобные подробности своей печальной и унизительной одиссеи. Да и вообще он многое считал мелочью, что можно было пережить и о чем не стоило вспоминать, в том числе мелочами ему казались недосыпание и голод. Последний, в конце концов, приведет его к болезни и к ранней смерти. Но все равно невыносимее всего для него были разлука с Родиной и постоянные надругательства над святынями — поощрение доносов, допросы и побои.
Угодил он в рабство за строптивость.
После спасения от расстрела Петр Яковлевич все-таки был занесен в списки ребят, которых немцы намеревались завербовать и оставить на местах для тайной работы на великий Рейх. Против СССР, значит. Как-то его вызвали в комендатуру, а он взял да и не пошел туда ни в положенный срок, ни позже. Ничего он не знал, конечно, и никакого подвоха не подозревал, просто не пошел из чувства протеста. Тогда за ним прислали полицая, наказав тому за ухо привести подлеца, иначе худо будет. Любят фашисты людей за уши таскать, однако, — подумал полицай, направляясь на улицу Степную, понимая, что угроза насчет худа не пустая и ему не избежать порки, если он не доставит вредного пацана в управу.
Когда Петр оказался в кабинете немца, отвечающего за вербовку будущих агентов влияния, его начали заставлять писать соответствующее заявление.
— Не буду я ничего писать, — разобравшись в ситуации, заупрямился юнец.
В ответ на это его молча и по-деловому избили, потом встряхнули, посадили на стул, дали воды и продолжили беседу. Переводчик не понадобился — те, кто работал на местах с подневольным населением, за три года неплохо освоили русский язык.
— Тебе еще бить? — спросил немец.
— Не надо, — честно ответил строптивец.
— Тогда пиши.
— Не буду. Я не хочу на вас работать.
— Почему?
— А я болтливый и не смогу хранить тайну.
Немец озадачено почесал переносицу и заглянул в бумажку, что лежала у него на столе. Скорее всего, это был список расстрелянных, составленный по факту случившегося. В том списке Евлампия Пантелеевна значиться не могла, так как она погибла не на расстреле, а дома, так сказать, в порядке частной инициативы, о чем вообще мало кто знал.
— Ты есть сын Бараненко Яков?
— Ага, — притворно зевнул Петр Яковлевич. — Он самый сын.
— Вот мы твой папа бах-бах, да?
— И что? — парень с холодной открытостью посмотрел на врага.
— Не напишешь — будем мама бах-бах.
Петр Яковлевич на минуту замолк, словно задумался, а на самом деле, чтобы угомонить закипевшие в нем негодование и отвращение, чтобы не выдать фашисту свои болевые точки. Немцу показалось, что этого русского упрямца охватило сомнение, что сейчас он подумает и даст согласие на сотрудничество. И вдруг в ответ прозвучало совсем неожиданное:
— А, валяйте… — Петр Яковлевич даже вяло махнул рукой, потом указательным пальцем нацелился на немца и с улыбкой добавил: — Бах-бах!
Немец икнул, словно удавился глотком воздуха, и вопросительно посмотрел в угол, где стоял полицай, доставивший парня в комендатуру.
— У него больной голова? — спросил у полицая, брезгливо покривившись.
Полицай пожал плечами, дескать, он тут ни при чем.
— Чего же вы хотите? Повредился, — печально произнес он.
— Пошел вон, русишн швайн! — заорал немец на Петра, выпучив глаза. — Штебн, вайпа{46}…
После этого Петр Яковлевич из огня попал в полымя — его перекинули в списки на отправку в Германию, полагая, что там больная голова помехой не будет.
Дома, рассказывая Прасковье Яковлевне о том, какой разговор у него получился в управе, он искоса поглядывал на брата. Что могла сказать Прасковья Яковлевна? Она просто выслушала и промолчала. Но промолчал и Алексей. И тогда Петр Яковлевич, оставшись с ним наедине, решил выяснить, почему это его не вызывали в комендатуру, ведь он на год старше.
— Наверное, они отбирают здоровых, — неуверенно ответил Алексей. — А у меня же нога…
— Что-то ты темнишь, браток, — серьезно насторожился Петр Яковлевич. — И с расстрела тебя отпустили, и тут не трогают… Странно это.
— Чего ты пристал ко мне с расстрелом? — обиделся Алексей. — Там за меня наш постоялец поручился.
Он так убежденно это сказал, что и сам удивился. Отныне при любом упоминании о расстреле, он будет говорить, что спасся милостью немецкого врача, который лечил его ногу от перелома. В некотором смысле это было правдой и воспринималось людьми с пониманием.
Алексей радовался, что даже родной брат не заметил, как изворотливо он избегает встреч с полицаями.
А что Алексею оставалось делать, стоя в котловане под прицелом немецких пулеметов? Надо было думать не о себе, а о том, как спасти отцу последний миг жизни. Надо было постараться и что-то сделать, чтобы отец ушел в бессмертие не с огорченной, а со счастливой или хотя бы успокоенной душой.
