Прасковья, провожая брата, плакала и говорила обнадеживающие слова.
— Петрусь, война скоро кончится. Наши уже близко. Они больше не отступят.
А Борис Павлович, уже имеющий опыт побегов, покашливая от волнения, пожимал Петру руку и повторял с неприкрытым значением:
— Действуй там по обстановке. Только сначала семь раз отмерь.
Характерно, что и отбывающие и провожающие с абсолютной уверенностью знали, что их разлучают ненадолго. Это было настолько естественное знание, что над ним даже никто не задумывался. Так должно быть и так будет — потому что иначе быть не может! Та же мера веры и уверенности жила в их душах и в отношении победы — СССР должен избавиться от скверны и очистится, потому что это будет правильно.
Мгновения прощания еще долго будут помниться Петру, впервые заброшенному в большой мир. Будут мелькать перед его глазами лица Алексея, Прасковьи и Бориса. Всю дорогу Петр будет думать о них, оставшихся в большей опасности, чем та, что предстояла ему, — его-то везли на работу, где он нужен живыми. А другая часть семьи оставалась в оккупации, в окружении беснующихся палачей, расстреливающих советских людей в отместку за необходимость отступать. Лица родных, удаляющиеся и скрывающиеся от Петра за общей завесой невозвратных утрат, становились все более зыбкими, все более неуловимыми.
Зато в сознании яснее проступали их напутствия и звучали живыми голосами, навсегда запечатлеваясь в памяти. В них поразительно легко угадывались осторожность Алексея, оптимизм Прасковьи Яковлевны и упрямая непокорность Бориса Павловича, и Петр невольно размышлял о том, насколько слажено это сочетание. Осторожность, оптимизм и непокорность — эти слова стали девизом, которым он будет руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Эти напутствия, эти простые слова не раз спасут его в опасных ситуациях и в немецкой неволе.
В Синельниково Петра пересадили в товарняк и дальше повезли вагоном, где сидений не было, окон, по сути, тоже не было. Пленники, лежали на полу, устланному соломой, и с тоской посматривали на маленькие отверстия, забранные решеткой. Их было по два с каждой стороны вагона. Наверное, они служили для вентиляции, потому-то и располагались так высоко, что надо было становиться на плечи друг другу, чтобы заглянуть в них. Мальчишки, выстраиваясь в очередь, так и делали, и благодаря этому определяли свое местонахождение.
Неунывная молодость тем и хороша, что не гнется под игом обстоятельств, в любой ситуации находит то, чем можно увлечься. Так было и теперь. Петр, никогда не бывавший дальше Запорожья, вдруг оказался на таких головокружительных просторах, что невольно испытывал восторг. Едут и едут, а родная земля кружит и кружит вокруг них. Неохватная, богатейшая, прекраснейшая!
— Петька, да можно ли все это отдавать фрицам, а? Это же наша земля, исконная! — спрыгнув с плеч Петра после очередного глядения в окошко, говорил Семен Поляков, ошарашенный масштабами своей страны.
Это был новый знакомый Петра, почти земляк, родом из Синельниково.
— Уже отдали... Чего теперь спрашивать?
— Если война идет, значит, не отдали. Это сейчас лично мы отдаем ее, уезжая к фрицам! — горячился Семен, сын сварщика одного из синельниковских заводов. — Неужели ты согласен помогать немцам удерживаться тут и бить наших? Что мы делаем, друг? Это презренное смирение! Мы не должны уезжать от своих.
— Сейчас мы бессильны что-либо сделать, — уныло отвечал Петр, посматривая на нового друга, как на малое дитя, не нюхавшее пороха.
— Нет, не бессильны. Мы должны бежать. Понимаешь? Пробраться к нашим и драться! Из тебя будто воздух выпустили, парень. Встряхнись!
— Я уже один раз бежал, браток, — и Петр, сев на корточки под стеной вагона, все-все рассказал Семену про славгородский расстрел, про свой побег, про гибель родителей. Долго длился его рассказ, но Семен слушал внимательно.
— Да-а, — тоном раздумья сказал он после этого, — тебе, друг, досталось. Сочувствую.
— В том-то и дело, — согласился Петр. — Второй раз такого шанса бог мне не пошлет. Помню, папаша говорил иногда: в одну воронку снаряд дважды не падает. Так что извини, нарываться на пулю не спешу.
— Странно, — растеряно сказал Семен, — другие люди после своих удач, наоборот, становятся увереннее прежнего, а ты завял.
— Да не завял я, Сеня! Я понял себе цену...
— И что? Ты же смог убежать! Так что тебе не нравится?
— А то! — гневно выкрикнул Петр. — Не моя в том заслуга, что я уцелел. Во-первых, меня мама прикрыла. Она вызвала огонь на себя. Пока я бежал, она все время мелькала у карателей перед глазами и кричала... специально...
— Поступок твоей мамы, конечно, героический. Только не надо лишать его смысла. Мама ведь спасала тебя не для того, чтобы ты гнул спину на ее убийц... Она бы стыдилась такого сына. Нет, Петя, ты должны бежать. Должен, перед памятью родителей!
