— Мой зять предупреждал, чтобы я семь раз отмерял… — сказал Петр Яковлевич Василию Кураеву, когда тот кивнул на недалеко стоящего предателя и повел глазами к бочке с кипящей смолой.
— Вокруг никого нет, — ответил коротко.
Ну, что ж, удобный момент выпал именно на их долю, и они не имели права не воспользоваться им. Эти парни вдвоем вбросили предателя в бочку с кипящей смолой.
Остальных подробностей, рассказанных Петром Яковлевичем о своем пребывании в Германии, ни Прасковья Яковлевна, ни Любовь Борисовна не запомнили, но эту забыть не смогли. Он говорил об акте возмездия тихо, опустив глаза, и повторял, что после расправы над доносчиком им стало легче жить, они вздохнули свободно. Побои и издевательства над ними прекратились — немцы боялись их трогать. Видимо, еще и то сыграло положительную роль, что немцы чувствовали приближение фронта и приближение расплаты за свои злодеяния и не хотели новых эксцессов.
Затем пленников освободили американцы и забрали в пересыльные лагеря, организованные специально для остарбайтеров. Но в американских и английских лагерях Европы скопилось очень много советских людей, и их начали отсылать в лагеря Америки, Египта, Ирана и других стран. Создалась такая мешанина, в которой все труднее было разобраться, поэтому выезд домой задерживался на месяцы.
Содержание заключенных в лагерях стало головной болью для союзников: их надо было кормить и решать их дальнейшую судьбу. Западу они, если приходилось заботиться о них, не нужны были.
В какой-то степени справедливо то, что политика фашистов по отношению к населению оккупированных районов теперь расценивается как разновидность геноцида. Она привела к болезням и гибели сотен тысяч советских людей. Целые города и районы обезлюдели. После победоносного завершения войны миллионы советских людей вернулись в родные края. Но немало их осталось на чужбине, большая часть в безымянных могилах, а меньшая — в положении перемещенных лиц. И потребовалась большая работа Советского государства, чтобы найти насильственно вывезенных с Родины людей и помочь им депортироваться, то есть вернуться к своим родным и близким.
За насильственное лишение советских людей самого дорогого, что может иметь человек — Родины, фашистские преступники также предстали перед судом народов.
Как бы там ни было, славгородская молодежь возвращалась домой с новыми надеждами, с планами на будущее, ведь фашизму сломили хребет. Войны больше нет! Они приедут в милые мирные дома!
И только Зинаида Тимофеевна Ермак, двоюродная сестра Петра Яковлевича, была невеселой — освобождение из рабства разлучило ее с любимым. Им стал некий мужчина из Москвы, который имел там жену. Он не мог жениться на Зинаиде Тимофеевне, но воспользоваться ее молодостью и любовью не отказался. Теперь она ждала ребенка, который все явственнее заявлял о себе.
Уже дома она родит девочку, назовет ее Александрой. И никогда не выйдет замуж.
В целом можно сказать, что Славгород и славгородцы, а с ними и все герои этой книги, выдержали испытания войной и оккупацией, расстрелом и другими трагедиями, и их мужеством, стойкостью и моралью можно только гордиться.
Низкий поклон всем, кто дал нам жизнь и спасал во все времена!
Со второй партией забрали в Германию и Алексея. На этот раз Прасковья собирала да провожала его точно так, как и Петра. За исключением того, то она бала одна и что Алексей наотрез отказался брать с собой теплые вещи.
— До наступления холодов я буду дома, — твердил он. — Убегу по дороге.
— Леня, возьми, — просила Прасковья. — Вдруг не получится убежать.
— Получится! Борис в худших условиях бежал, и я смогу, — твердил упрямый юноша. — Я не намерен работать на врага, я хочу бить его. Бить, бить и бить! — сжимал он кулаки.
Переубедить его сестра не смогла.
И еще одно отличие было в проводах Алексея — наравне с сестрой его провожала Маша, любимая девушка, тайная невенчанная жена. Она терпеливо стояла в сторонке и, казалось, ничего не ждала. Алексей, сразу же по приходу на вокзал увидел ее, взял за руку и подвел к сестре.
— Вот, — сказал ей, — меня Маша провожает. А она — такая девушка, что приносит удачу, — пошутил он.
Затем Алексей с Машей отошли чуть в сторонку и начали свой диалог, диалог влюбленных, в котором было все: и признания в чувствах, и клятвы в верности, и надежды на скорое воссоединение.
— Маша, — в волнении говорил Алексей, — как только закончится война, сразу поженимся. Хорошо?
— А учиться когда?
— Выучимся вместе, — заверял ее Алексей.
Еще из того прощания он запомнил их долгий поцелуй — открытый, взрослый. После него Алексей вскочил на подножку вагона.
— Нашу молодежь начали забирать в Германию. Всех лиц подросткового возраста угнали туда, и мальчишек, и девушек, — позже рассказывал Алексей Яковлевич. — Брата младшего забрали, а я увильнул.
