С рычанием встаю. Ключ входит в латунный дверной замок. Глухой стук открывающейся задвижки приятно отдается в фарфоровых косточках моей руки. Мои пальцы кажутся такими крохотными на фоне коричневой древесины… Толкаю тяжелую дверь. С шелестом из квартиры вырывается воздух, овевая мое лицо: пахнет лекарствами, пыльным шелком, кислым старушечьим ароматом.
Внутри темно. Дверь с усталым звуком закрывается за мной.
Жду, пока глаза привыкнут к окружающему; из мрака выступают очертания ваз, высохших цветов, картин, вешалки для шляп и зеркала. Затем я замечаю тусклый синий свет, сочащийся с кухни. Он исходит от электрической панели, на которой огоньки предупреждают об утечках газа и пожарах; такие есть во всех квартирах. Обычно я заношу жестянки с дрожжами именно на кухню и оставляю их на голубом столе, а вскрывает их уже служанка, Емима. Это миниатюрная женщина, она ходит в резиновых сандалиях и никогда ничего не говорит. Но после этой ночи и Емима тоже станет свободна от госпожи Ван ден Брук, и мне не надо будет сновать туда-сюда с мокнущим мясом в пакетах. Не будет больше чувства, будто мое тело сделано из стекла и вот-вот разобьется от ее криков. В меня не станут снова тыкать птичьими когтями. Ее крошечные розовые глазки не будут щуриться, когда днем она, пошатываясь, выйдет из лифта и заметит за стойкой мою большую голову.
Присмотревшись, я различаю в конце коридора дверь в ее спальню. Прохожу мимо гостиной, где она сидит днем в длинном шелковом халате и отчитывает нас, портье, по внутреннему телефону. Потом на цыпочках прокрадываюсь мимо ванной, где Емима драит костлявую спину госпожи Ван ден Брук и моет ее сморщенную грудь.
Стою перед двумя спальнями. В левой спит Емима. У нее есть несколько часов на отдых, прежде чем резкий голос хозяйки откроет для нее новый день. Но какая-то часть Емимы не спит никогда. Та, которой положено слушать, не застучат ли птичьи лапы госпожи Ван ден Брук по мраморной плитке, не заскрипит ли ее голос, требуя к себе внимания среди хрусталя, фарфоровых чашек и фотографий улыбающихся мужчин с крупными зубами и густыми волосами — среди всего, чем заставлена ее комната. Этой части Емимы мне надо остерегаться.
Госпожа Ван ден Брук спит в большой кровати за правой дверью. Я вхожу, не чуя под собой ног. Света тут нет, толстые портьеры ниспадают до самого пола. Ничего, кроме кромешной тьмы… и голоса. В моих ушах раздается треск:
— Кто здесь?
Я замираю, чувствуя себя так, словно очутился под водой и пытаюсь вдохнуть, но не могу. Отступаю на шажок. Хочется бежать отсюда. Потом чуть не называю свое имя, как привык делать, когда жильцы звонят сверху по внутреннему.
— Емима, это ты?
Не остановилось ли мое сердце в своей клетке из тонких костей и прозрачной кожи?
— Который час? Где мои очки?
Прислушиваюсь и представляю, как Емима в соседней комнате встает со своей раскладушки, не желая и не осознавая этого. За стеной тихо, но если Ван ден Брук не утихнет, то это ненадолго. Откуда-то спереди доносится шорох. Там, в темноте, птичья лапа тянется к выключателю настольной лампы. Если свет загорится, за этим может последовать крик.
Не могу шевельнуться.
— Кто там? — спрашивает она более низким голосом. Мне представляются косые глазки и выступающий ротик без губ. Снова слышу, как ее длинные когти скребут по верху прикроватного столика. Свет не должен вспыхнуть, иначе мне конец. Кидаюсь на звук ее голоса.
Что-то твердое и холодное врезается мне в голени, и в голове синими прожилками расцветает боль. Я наткнулся на край металлического остова ее кровати, а значит, попал совсем не в ту часть комнаты, в какую хотел.
Из-под стеклянного абажура настольной лампы выплескивается зеленоватый свет, заставляя меня вздрогнуть. Госпожа Ван ден Брук восседает среди пухлых подушек с поблескивающими наволочками. Из-под соскользнувшего покрывала видны ее острые плечики и ситцевая ночная рубашка. Сквозь кожу проступают ключицы. Должно быть, она спит, не опуская головы, изготовившись сразу цыкнуть на Емиму, когда та утром принесет завтрак.
Красные маленькие глазки изучают меня. Лицо у нее удивленное, но не испуганное. Некоторое время она не может вымолвить ни слова, а я стою перед ней с мутной головой, и по всему черепу у меня выступают колючие капельки пота.
— Что ты делаешь в моей комнате? — В ее голосе нет и намека на сонливость; она давно уже бодрствует. Даже волосы у нее не спутались, не смялись на затылке. Ее голос звучит все резче, заполняет всю комнату: — Так и думала, что это ты. Всегда знала, что тебе нельзя доверять. Ты все время подворовываешь. Драгоценности. С самого начала тебя подозревала.
— Нет. Это был не я.
Я снова ощущаю себя пятилетним мальчиком, стоящим перед столом директора приюта.
