Я хотел было продекламировать и третью строфу, но вдруг замолчал в смущении.
Она несомненно красива, но эти странные речи… Бог ее знает.
— Вы смеетесь, — сказала она с упреком.
— Я удивляюсь.
— Удивляться нечему. Вы молоды и не знаете жизни, — заговорила она горячо, — вы не знаете, что помимо закона можно быть осужденной, помимо властей можно быть в тюрьме. Есть тюрьмы, есть пытки, есть казни! В каждом доме совершается невидимое преступление!
Мне послышались в ее голосе слезы. Я ничего не понимал и по тогдашнему легкомыслию своему подумал, что разговор становится скучным. Я снова стал шутить.
— О, я вас понимаю! Я хотя и молод, но знаю жизнь по книгам. Я знаю, что может быть «Клуб висельников», что существовало «Общество душителей, или тугов»[221], что был «Клуб двенадцати шпаг дьявола». Это все открыл и рассказал Понсон дю Террайль[222] или кто-то в этом роде. Я читал, что маркизы и герцогини ходили на тайные свидания, делали подозрительные обороты с драгоценными вещами, что короли наряжались булочниками и выпрыгивали из окошек…
— Ах, у вас все шутки! — воскликнула вдруг она с неподдельным отчаянием. — А я думала…
— Что вы думали? — мне стало на мгновенье совестно, и я близко пригнулся к ее лицу.
Она молчала, я стал оправдываться.
Ничто не обязывает меня серьезно относиться к делу. Эта обстановка: белая ночь и пустынная улица; эта удивительная встреча, этот странный разговор во вкусе таинственной фабулы бульварного романа.
— Согласитесь сами, вы можете меня мистифицировать. Я не хочу быть смешным и смеюсь сам. Бросьте это, откройте свое лицо. Помните, как в еврейских песнях:
Я уже теперь влюблен в вас, а тогда… о, тогда я стану вашим рыцарем и с готовностью пролью кровь за освобождение своей царицы!
Мой монолог произвел желаемое впечатление. Она тихо засмеялась и уже без ужаса ответила:
— Только не сейчас, не здесь!
Сознаюсь, я воспользовался ее неосторожным словом и с горячностью сказал:
— Я не говорю — здесь. Я доведу вас до дому, вы радушно пригласите меня войти и позволите выкурить у вас одну папироску!
— Что?
— Одну папироску выкурить! Я устал, я шел издалека. Я даже не сниму пальто. Ведь вы позволите? — добавил я над самым ее ухом замирающим шепотом.
Ее рука дрожала.
— Да… нет… что же… да, позволю, позволю, — вдруг сказала она два раза.
Я сжал ее руку.
— И там я увижу ваше лицо?
Она наклонила голову. Несколько шагов мы прошли молча и остановились у одного из домов Сивкова.
В конце Забалканского проспекта, подле Обводного канала, два квартала заняты огромными каменными домами, образующими собою два переулка и принадлежащими одному владельцу.
Я не знаю, кому они принадлежат теперь. Знаю, что они были Тарасова, потом Сивкова, потом еще и еще кого-то, но имя Сивкова так и осталось за ними.
Эти огромные дома заселены по преимуществу бедным людом. В нем масса рабочих, бедных чиновников, студентов и… прекрасных, но погибших созданий.
Моя история разрешилась просто. Мы вошли в подъезд, прошли по узкому коридору во двор, через него в другой подъезд, в другой коридор и, наконец, на лестницу. Нас охватила египетская тьма, так как в домах Сивкова на лестницу не сделано ни одного окна на высоте всех пяти этажей.
Я хотел зажечь спичку, но она порывисто потушила ее и опять лихорадочно заговорила:
— Не надо! Ради бога, не надо!
— Мы же поломаем ноги!
— Бога ради! — она сжала мою руку и повела в темноте по лестнице.
Мне становилось жутко. Вдруг наверху звякнул дверной крючок, хлопнула дверь, послышались мужские голоса и загорелась спичка. Бледным светом она озарила площадку четвертого этажа.
Моя незнакомка прижалась ко мне и замерла, вся дрожа от волнения. Потом она вдруг зашептала совершенно безумным лепетом:
— Если любите… если дорожите жизнью… Бога ради… идите… прочь скорее… скорей…
Шаги все приближались. Ее вуаль касалась моего лица.
— Идите, идите, — прошептала она исступленно и толкнула меня.
Я повернулся и, ничего не понимая, медленно сошел вниз.
Когда я вышел на улицу, я чувствовал себя словно одураченным. Я старался разобраться в происшествии, но не понимал решительно ничего.
Вернувшись домой, я лег спать; на другое утро сел за работу и на время позабыл обо всей этой странной истории.
Несколько дней спустя, идя по Гороховой, я вдруг встретил свою незнакомку.
Она была одета в тот же траурный костюм, и непроницаемая вуаль так же закрывала ее лицо.
Я быстро догнал ее и заговорил с нею.
— Скажите, пожалуйста, — не без раздражения сказал я, — к чему вы меня в тот раз заставили разыграть такую глупую роль?
Она вздрогнула, увидев меня.
— Вы? — воскликнула она с неподдельным горем.
— Да, — ответил я, — признаться сказать, мне было очень досадно, что вы заставили меня изобразить собою какого-то бульварного героя!
Но она не слышала моих слов и снова воскликнула с тоской:
— Вы! Неужели и вы…
Я раздражительно заметил:
— Вы и среди белого дня разыгрываете мелодраму! Неужели вы не можете быть естественны?
