Она поднялась, трясясь от напряжения и гадливости, но бережно держа в руках тельце котенка. Отвратительная вонь разложившейся плоти была невыносимой. Они не знали точно, как долго Эхо томилась в своей ловушке, но явно не меньше двух недель, и все это время она нагревалась горячим бойлером по дням и охлаждалась по ночам, пока ее шерсть не подпалилась и не обвисла, а плоть не превратилась в почерневшую неприятную массу.
Голова Эхо лежала на ладони правой руки Мелани. Она словно уставилась на Дэвида слепым взглядом, и ее глаза были такими белыми, как у жареной трески. В ее приоткрытом рту виднелся зеленый блестящий язычок.
— Мы можем похоронить ее, — сказал Дэвид. — Смотри, тут есть старый ящик от инструментов. Можно использовать его как гроб. Похороним ее во дворе, и она упокоится с миром.
Мелани покачала головой.
— Она — это мы, Дэвид. Нельзя хоронить ее. Она — это ты и я. В ней вся твоя любовь, свернутая в одном узелке. И вся моя любовь тоже, потому что ты и я — это один человек, и Эхо тоже была нами.
Дэвид нежно коснулся спутанной шерсти на перевернутом животе котенка. Внутри он услышал густой липкий звук, исходящий из сгнившего кишечника Эхо.
— Ты права, — сказал он хриплым от переживаний голосом. — Но если не хоронить, что будем с ней делать?
Они сидели на кухне друг перед другом за сосновым столом. Здесь было еще холоднее, чем в остальных помещениях, потому что в кожух вентилятора над плитой задувал ветер. Оба они сидели в полупальто, а на Мелани даже были красные шерстяные перчатки.
— Это твоя любовь, — сказала Мелани. Перед ней на голубой обеденной тарелке лежала Эхо. — Если она станет частью меня, то никогда не сможет умереть… или уж точно пока я жива.
— Я люблю тебя, — прошептал Дэвид. Он выглядел старше на несколько лет и казался седым, как его дедушка.
Мелани двумя руками обхватила горло Эхо и хорошенько его сдавила. Ей пришлось покрутить его во все стороны, но в итоге удалось снять кожу. Она вставила два пальца, затем четыре, и живот котенка понемногу вскрылся со звуком рвущейся простыни. Показалась грудная клетка Эхо с бледно-желтыми, склизкими легкими, а затем и кишки, отчетливо выделявшиеся своим зеленым цветом.
Дэвид, дрожа, наблюдал за Мелани. Ее лицо приняло такой необычайный, блаженный вид, словно она была святой и занималась Священным поглощением. Она залезла в брюшную полость котенка, вытащив оттуда желудок, кишки и соединительные ткани. Затем наклонила голову вперед и набила все это себе в рот. Стала медленно пережевывать, не закрывая глаз, и пока она жевала кишки, те, извиваясь, свисали с ее подбородка. Двенадцатиперстная кишка все еще была соединена с тельцем животного тонкой, дрожащей тканью.
Мелани сглотнула два раза. Затем оторвала задние лапы Эхо и вгрызлась в них, срывая зубами шерсть и плоть и пережевывая и то, и другое. То же самое она проделала и с передней лапой — не посмотрев даже на то, что мясо на ней разложилось до такой степени, что напоминало, скорее, черную патоку, чем плоть, а шерсть с нее липла к ее губам, как борода.
Мелани съела Эхо меньше, чем за час. Ее чуть не вырвало, когда она заталкивала себе в рот рыхлые легкие котенка, и Дэвиду пришлось принести ей стакан воды. За все это время никто из них не проронил ни слова, но они не сводили глаз друг с друга. Это был ритуал пресуществления, при котором любовь превращалась в плоть, а плоть поглощалась, чтобы снова превратиться в любовь.
Наконец, от Эхо не осталось почти ничего, кроме головы, костей и облезлого хвоста. Дэвид вытянулся через стол и взял руки Мелани в свои.
— Не знаю, что теперь будет с нами, — с дрожью в голосе произнес он.
— Но мы это сделали. Теперь мы стали по-настоящему единым человеком. С нами теперь будет то, что мы захотим. Мы можем делать что угодно.
— Я боюсь нас.
— Не нужно бояться. Теперь нам ничего не страшно.
Дэвид опустил голову, все еще крепко сжимая ее пальцы.
— Я бы лучше… я бы лучше вызвал бойлерщика.
— Пока не надо. Пойдем лучше в постель.
— Мне холодно, Мелани. Мне никогда в жизни не было так холодно. Даже когда мы играли в Чикаго и было минус двадцать пять.
— Я тебя согрею.
Он встал, но когда повернулся, у Мелани случился отвратительный рвотный позыв. Она зажала рукой рот, но плечи зашлись в страшной судороге, и ее вырвало прямо на стол — шкуркой, шерстью, костьми и склизкими кусочками гнилой плоти. Дэвид прижал ее к себе, но она не могла прекратить извергать все, что было у нее в желудке.
Она села с побелевшим лицом, вспотев, и принялась всхлипывать.
— Прости. Прости меня. Я пыталась удержать это. Правда пыталась. Это не значит, что я тебя не люблю. Прошу тебя, Дэвид, это не значит, что я тебя не люблю.
Дэвид поцеловал ее голову, слизал пот со лба и кислую слюну с губ.
— Это не важно, Мел. Ты права… Мы можем делать что угодно. Мы одно целое, и это все, что имеет значение. Смотри.
Он набрал со стола горсть шерсти и кишок и запихнул себе в рот. Проглотив, набрал еще и проглотил снова.
— Знаешь, каково это на вкус? Точно такого же вкуса будем мы сами, когда умрем.
