У него стойкие моральные принципы, правильное воспитание и идеальный пример перед глазами. У неё семья, муж, сын, респектабельная работа и полная уверенность в том, что лучше не бывает. У обоих есть всё для того, чтобы быть счастливыми, но... Может быть, всё дело в притяжении, что день ото дня разъедает изнутри? Или же в том, что плещется на дне глаз другого, когда жизнь раз за разом сталкивает их лбами?Черновы-3. История Дамира.
В квартире стояла тишина. Как оказалось, я тяжело её переносил. Отвык видимо. А может быть, никогда по-настоящему и не знал, что это такое.
Мы переехали сюда едва мне исполнилось десять лет, сразу же наполнив этот дом звуками уюта, гармонии и любви. Вернее, в этом была полностью заслуга родителей, я же тогда об этом и не задумывался, воспринимая всё происходящее как данность. Мама и папа были достаточно спокойными людьми, уравновешенными и самодостаточными, жившими в каком-то своём ином измерении. Мама любила напевать себе под нос, когда готовила что-то на кухне, в воздухе всегда витал запах трав, специй и чего-то неуловимо пряного. Иногда мне казажется, что я до сих вижу её там, как она стоит у стола в своём фартуке и уверенными движениями шинкует зелень. А потом на кухне появляется отец, подкрадывается к ней сзади и осторожно обнимает за талию, целуя в макушку, мама улыбается, игриво ударяя отца по рукам, чтобы не мешал. Я наблюдаю за этим всем из коридора, вслушиваясь в их тихий говор и заразительный смех. Наконец, отец выпускает маму из своих объятий и отступает на шаг назад, делая резкий разворот и давая понять мне, что я замечен за подглядыванием. У меня есть всего несколько секунд, чтобы успеть убежать, но отец нагоняет меня и подкидывает в воздух. Я уже большой и, наверное, тяжёлый, но, кажется, он этого даже не замечает, и довольный я лечу в воздух, хохоча и брыкаясь. Когда я немного успокаивался, а отец переставал меня щекотать, наступала моя любимая часть. Время разговоров по душам. Мы садились посреди комнаты прямо на пол, и пока мама готовила обед, он рассказывал мне истории. Много историй. Легенды о нашем народе, традициях, быте. Про свою семью. Детство. Я хоть и родился где-то на Кавказе, но никогда толком там и не жил, отцу по долгу службы приходилось много переезжать до тех пор, пока мы окончательно не обосновались в Москве. Особое место в его рассказах всегда занимала мама и их любовь, которую они смогли пронести со школьных лет, несмотря ни на что. Отец всегда говорил, что однажды и я тоже найду ту, к ногам которой захочу бросить целый мир. В такие моменты мы обычно валялись с ним на ковре, и мелкий я слушал его, открыв рот и веря в то, что вот она - правда нашей жизни. Жаль, что тот ковёр не сохранился, я бы сейчас завалился на него в поисках утраченной веры.
Впрочем, ковёр – это не самая моя страшная потеря. И, наверное, это даже к лучшему, что все вещи из той нашей жизни канули в Лету, оставив лишь одни голые стены и обрывки воспоминаний, потому что… это очень страшно, когда есть вещи и нет людей. А так… Нет ковра, нет мебели, нет абсолютно ничего, что пришло бы вместе со мной из детства, точно так же как и нет… родителей. Есть в этом что-то до горечи справедливое.
Я не очень люблю вспоминать тот период времени, потому что это всегда болезненно тяжело. Но и не забыть я тоже не могу. Хотя порой мне кажется, у меня никогда не было той жизни, в объятиях любимых родителей и с той беззаботностью, присущей только детям. Обычно в такие моменты очень сложно поверить, что моя жизнь не началась с вызова в кабинет директора школы и известия, произнесенного сухим тоном кем-то из чиновников: “Твои родители погибли. Нам очень жаль”. Мне было двенадцать, и мой маленький мир умер вместе с ними. И да, я вру, когда говорю, что в этот момент начался новый этап жизни, потому что нечему было начинаться. Мертвенно-опустошённый я сидел на стуле и смотрел на директора школы и местного психолога в надежде, что кто-нибудь из них скажет, что всё это шутка, что это неправда, и мои родители, как и было им положено, ждали меня дома к обеду. Но все молчали, а я умирал, медленно и безвозвратно. Впрочем, я уже тогда понимал, что никто из них просто не способен был мне помочь.
Я часто вспоминаю их. Папу и маму. И каждый раз внутри всё болезненно сжимается. Это очень знакомая боль. Правильная. В ней заключена вся моя любовь к ним, вся моя память. Я никогда не сопротивляюсь ей. Ведь если я её чувствую, значит они всё ещё со мной. Это то немногое, что до сих пор связывает меня с ними спустя годы и десятилетия.
После мирных звуков нашего дома, тихого маминого голоса и многочисленных историй отца, жизнь в интернате показалась до невозможного громкой. Там уж точно было не до тишины. Вопли, крики, разборки, детский плач и непрекращающийся шум в ушах, раз за разом принимающий образ чужого незнакомого голоса, звучащего как приговор: «Они не придут. Нам жаль». И пусть я молчал днями, неделями, месяцами, на самом деле внутри себя я кричал. Кричал о том, как ненавижу эту жизнь, как я ненавижу себя, как… ненавижу родителей за то, что оставили меня одного. Нет, мозгами я, конечно, понимал всё, но сердце… Ему было не объяснить, что родители ни за что не бросили бы меня, если бы не авария и один пьяный мудак. Слово как-то само собой однажды пришло на ум, наверное, кто-то из взрослых случайно обронил, а мне вот в душу запало.
