И Нэя, впитывая его бормотание как музыку высших сфер, будто опять провалилась в состояние между сном и явью, но на сей раз это было падение в счастье. Или то был полёт? Она смотрела вниз из хрустального поднебесья и парила. Полёт. Конечно, полёт. К ней вернулось состояние, о наличии которого она и забыла. Девическое безвременье, бестелесная лёгкость, ожидание ещё более прекрасных событий. Всё последующее будет лучше, чем в тех снах, запутавших её сознание, которые её посещали за сиреневыми стенами. Конечно, она всегда понимала, что снами это не было. Но сейчас так казалось. Сны. Пусть и забудутся вместе с последующим кошмаром, от которого стали неотрывны. Она забыла всё. Тон-Ата с его колдовскими цветочными плантациями, столичную жизнь, полную одиночества и тягостных будней. Забыла и Гелию, хотя и повторила то платье Гелии, вышивая его по старым эскизам. Её память была чиста. Будто она впервые открыла свои глаза в его хрустальном святилище, её наполняло только ожидание невероятной любви и вера в эту любовь. Она не смогла притронуться к угощению. Только в том отсеке так происходило от затаённого страха, а сейчас от избытка счастья.
Она вышла к нему и в следующий вечер, и в третий тоже. Хрустальная ловушка захлопнулась. Но Нэя не понимала, что это ловушка, пусть и прекрасная. В первое время Рудольф почти физически ощущал её страх, обнаруживший себя внезапно, едва она, покорно раздевшись, легла к нему. Страх сидел в ней незримым сгустком и выплывал в её глазах, которые она широко открывала в моменты их близости, вздрагивая как от когтистой лапы от его прикосновений и будто боясь повторения чудовищного броска тяжкого зверюги, и полностью его приняла, всё же, не сразу. И её стоны были больше жалобными, чем страстными.
Но в свободные от любви часы Нэя не замолкала никогда. Она чирикала, как канарейка обо всём на свете, выводя рулады до тех пор, пока он не закрывал её губы своими, размягченными ею, губами. Попривыкнув, она ему объявила о том, что будет лечить его. От страшного фантома, который его грыз, и который напал на неё в его подземелье. И она знала, о чём она говорила. Она сумела, обманчиво наивная и вроде бы беспомощная, взнуздать того зверя и прогнать его, беспощадно зажав его бока узкими и сильными ступнями. Как древняя наездница из преданий Земли, что укрощала дикого быка своей волшебной силой. И зверь сгинул. А маленькая женщина-целительница стала его любить, стала любимой, подобной которой у него и не было никогда. И сила в ней открылась вдруг такая, что испарилась Гелия, закрылись незримые каверны души, и он иногда почти рыдал в её объятиях как мальчик, впервые соприкоснувшийся с тончайшей искусительницей, перед которой не может быть стыдно. Она проскользнула туда, куда до неё никто не смог бы и попасть. Она нашла его сокровенную суть, умела её ласкать как та самая жрица Матери Воды, о которой слагают местные легенды, но никто не ведает, есть ли она хоть где? И кто тот счастливчик, кто отдаёт ей половину собственного состояния, если есть что отдать, за близость с ней?
«Я, я стал таким счастливчиком»! — ликовало его тело неотделимо от души. И это не он, а она жила на более высоком этаже мироздания и спустилась оттуда к нему, к надменному человеку из Будущего, ставшему оборотнем подземелий. Она и хотела, и умела любить. Она верховодила им ночью, управляла, кукольная на вид, но очень сильная наездница, и ведь она не сочиняла, что отфигачит зверя кнутом. Только кнут был особенный, незримый, волшебный, мягкий и любовный.
— Почему, почему ты сбежала от меня, лишила меня любви? — спрашивал Рудольф и не ждал ответа. Ответ был ему известен и так.
— Ты не хотел меня любить тогда, — ответила Нэя, — ты хотел играть. Чтобы я дала тебе в то время? Ты бы давно меня и забыл, взяв то, чего тебе не хватало.
Ясно, что старик её зомбировал в своём укрытии. Где это было? Она не понимала сама.
— Ты бы задавил меня своей сложностью, капризностью, переменчивостью своей натуры. Я стала другой за годы вынужденного одиночества, качественно другой. Я окрепла, я раскрыла в себе свои задатки.
Но, не соглашаясь с ней, Рудольф не возражал и не опровергал её. Если ей так легче, пусть так и думает. Он по любому был благодарен ей. Каждой клеточке её существа, каждому её пальчику, каждой ресничке за нежное исцеление, за всепрощающую и незаслуженную любовь.
— Разве любовь дается за заслугу? — спрашивала милая целительница. — Это же дар, а не плата за что-то. Это бескорыстие Творца нам людям, вечно корыстным и расчётливым. — И так говорила маленькая щебетунья, наивная днём, со своим вечно полудетским лицом улыбчивой фигурки, похожей на одну из тех, что хранились в музее — замке, где работала его мать, в Альпах. Да неужели где-то есть они, эти Альпы? Баварские, Пенинские, Швейцарские и прочая их разновидность? Есть Земля? Была? Многие считали её тут чудачкой, что, впрочем, часто бывает с творческими людьми.
