— Ты хочешь, чтобы я отменил своё желание? Я могу, но тогда у меня будет определённая разбалансировка в настрое, я буду плохо работать и грустить, считая, что ты меня разлюбила…
Нэя примиряюще гладила его руки, но не пускала их в свободное блуждание по собственному телу, — Я не разлюбила, но мне требуется какая-то тишина, отдых от всех, чтобы разобраться в себе…
— Давай разбираться вместе. В чём именно причина?
— Я хочу с тобою переступить порог Храма Надмирного Света и там, у алтаря с зелёной драгоценной чашей, мне и тебе будет всё настолько ясно…
— Мне и теперь всё ясно без всякой драгоценной чаши, наполненной предрассудками и прочей религиозной чепухой, — он отпустил её от себя. Она закуталась в его домашний халат, валяющийся тут же. Она сама его сшила, украсила вышитой длиннохвостой птицей, но Рудольф ни разу так его и не надел, даже с дивана не убрал. Валяется какая-то тряпка — и пусть себе. Поверхность дивана раздражала кожу, была какой-то шершавой от бесчисленных крошек, поскольку на диване Рудольф любил закусывать, валяясь там. Он не любил чинно сидеть за столом, он вообще не признавал никаких церемоний и этикетов. Вставать Нэе не хотелось. И ничего не хотелось, — Почему ты такой неряха? У тебя весь диван в крошках, противно же…
— О! Наконец-то ты призналась, что я тебе надоел. Быстро же иссякла твоя вечная любовь.
— Нет! Это совсем не так! Я люблю тебя гораздо сильнее, глубже, чем прежде. Хотя мне и казалось когда-то, что сильнее любить уже невозможно. Ты моя неотделимая уже часть, и уйди ты, я погибну…
— Я перестаю тебя понимать. Какова причина твоего раскисания? Не надо было приходить, если ты проснулась с пасмурным утром в душе!
Он вышел из маленькой гостиной, демонстрируя досаду. Но вскоре он позвал её пить кофе, который приготовил и делал вид, что ничего не произошло. На сей раз он устроился за столом, расставил чашечки и выставил поднос с недозрелыми яблоками. Кофе был крепким и очень горьким, а у него не было ничего сладкого, потому что он не любил сладкое и ничуть не побеспокоился о том, что она придёт. Только красно-полосатые и недозрелые яблоки доктора Франка и были единственной едой в его доме для дорогой гостьи. Нэя морщилась, не разговаривала с ним, злилась на кофейную горечь. Демонстративно выбросила недоеденное яблоко в открытое окно. Не хотелось грызть твёрдую кислятину. Не хотелось идти в кристалл, начинать работу. Не хотелось всего того, что было привычно и шло своим чередом. Хотелось лежать, не двигаясь, прислушиваясь к себе, чтобы всё понять, чтобы что-то изменить. Но что понять и что изменить?
— Можно я полежу? Останусь? — попросила она.
— Оставайся, — разрешил он, — лежи хоть весь день, если хочется. Но только я не составлю тебе компанию. Мне пора.
— А вечером?
— Сегодня я остаюсь там. Когда будет очень уж надо, я прощу тебя и напомню о себе. А может, я дам тебе бесконтрольное время для столь важной тебе тишины, и ты сама сообщишь, когда устанешь от своего режима отшельничества.
Он ушёл. А обещал взять её в горы, чтобы им вместе искупаться в бирюзовом озере. Надо было ему пригласить её с собою. А там, как и знать, она могла бы и настроиться на прекрасный день любви, — столь желанный им обоим, свободный день. Чтобы остаться с ним в горах, а потом в подземном городе до самого утра. Позавтракать в столовом отсеке землян в подземном же городе. Сегодня там дежурство доктора Франка, а он, искусник на все руки, обычно готовил всякие вкусности типа фруктового желе или того лакомства из яблок, которое он называл «зефиром». Рудольф же ушёл один, потому что обиделся. Или не обиделся, а просто дал ей время, чтобы она осознала своё плохое поведение, не желая с нею сюсюкаться, не желая слушать её мольбы про Храм Надмирного Света.
