— Как раз не странно. А ты?
— Я? В моём возрасте смешно говорить о любви. Мне надо думать о собственном устройстве, пусть на время. Но и сама наша жизнь не на время ли нам даётся? Когда-то в детстве я думала, что старые люди особый вид существ, что они всегда такие, и я не верила бабушке, что она была юной красавицей, как она меня уверяла. А теперь я понимаю, как быстро стареют люди, как незаметно это происходит. Просто однажды ты просыпаешься никому не нужной, не желанной. А доктор говорит, что уже купил ради меня дом в чудесном месте, на живописном берегу реки, где мы с ним… Ай-ай! Сколько же у меня теперь будет домов! Инар Цульф говорит, что около столичный дом моего первого мужа тоже в моём распоряжении, появись у меня желание сбежать отсюда. И Рудольф тоже купил мне дом! — она засмеялась вовсе не к месту, а потому что сильно нервничала, — Только Рудольф купил его мне на случай моего отселения отсюда. Сам-то он там жить и не собирается. Зачем ему? А Франк сказал, что в случае моего согласия будет отдыхать в уютном доме от своих подземелий, от вас всех, будет лечить местных людей, как делал это мой первый муж. Франк за долгое время стал тут сказочно богат по местным меркам. А я могу работать, могу бездельничать. Но мне скучно бездельничать. И вообще… я могу открыть салон в любом месте континента. Опыт уже есть. Но как говорила моя подруга из прошлой моей жизни, когда женщина оказывается на светлой стороне, у неё всего вдоволь, — и поклонников, и домов, и прочего добра, так что не знаешь, кого выбрать, где поселиться. Но стоит оказаться на теневой стороне, как всё пропадает неведомо куда. Ничего и никого…
— Значит, Рудольф не сочинял про доктора? Далеко же зашли ваши разногласия…
— Да, Франк мне говорил о своих намерениях, когда мы гуляли вечером у озера, что останется на Паралее навсегда ради меня. Как странно, что он тоже врач и не молод, как был мой муж. Но хочу ли я повторения того застывшего, хотя и красочного сна?
— Какого сна? — Антон перестал слушать, вдруг утратив интерес к ней и к её метаниям.
Его накрыло будто волной или внезапной стеной дождя. А когда ошеломление ушло, он увидел скалу в пространстве, которое отсутствовало здесь, но простиралось в его личном измерении. Девушка со скалы улыбалась ему, хотя тогда она этого не сделала. Она прикасалась к нему и сегодня на рассвете, перед самым его пробуждением юными утренними руками, обещая роскошный грядущий день. Она не лгала, и он ждал их встречи. Он сразу забыл, встав утром, и вдруг вспомнил это. Или она напомнила ему о себе, живя где-то в нём. Антон, даже не понимая, что это Нэя сидит рядом с ним, перебирал исколотые пальцы в чём-то несчастной, а ещё недавно такой счастливой швеи и художницы. Мало ли. Поссорились. Характер у Венда как погода над океаном. Лучезарная тишина может трансформироваться в чудовищную бурю. Накаты тёмных валов опрокидывали многих из тех, кто обманывался вначале и по неведению его мирным обличием, усмешливой искоркой глаз, всегда готовых явить с ног сшибающий гнев, если давали повод. Его боялись, хотя и любили. Поддавались отеческому обаянию, искренней задушевности. Люди любят сильных, легко прощая им обиды, снисходя к их порокам. Венд не поддавался однозначной оценке. Чем могла противостоять ему смешная, и как считал раньше Антон, избыточно засахаренная, недалёкая, как считал он же раньше, девушка. Но она была, как понял он впоследствии, добра, отзывчива, изысканно украшена не только снаружи.
— Жаль, — повторил он как эхо вслед за доктором. Соглашаясь с его оценкой.
— Что тебе жаль? — спросила Нэя, ловя его глаза, будто надеясь на то, что он даст разрешение её запутанным мыслям и чувствам. Но ведь это был её выбор, за который она и несла свою личную ответственность.
— То, что вы поссорились…
— Да не ссорились мы! Мы расстались. Во всяком случае, я так решила. Ты же видел, как он ко мне относится? Как будто я особая дева. А я потомственная аристократка!
— Тем более… Я пойду, — и он встал.
— Мне тоже жаль, Антон.
— Чего тебе жаль?
— Что ты не смог полюбить меня.
— Зачем тебе это? — и он ушёл, забыв о ней почти сразу, едва повернулся к ней спиной. Она была наполнением не его жизни. Её смех, её боль, всё это разве его касалось? Её волнующая, только когда он видел её, красота была утешением вовсе не ему, а другому. Даже жёстче всё. Она неприкосновенная собственность другого. И чего именно не хватало этому другому, ему-то, Антону, что до этого? А ведь в ней всё взывало к внутренней тишине и гармоничному слиянию, лишь прикоснись и затихни на её груди, обещающей счастливчику только покорную ласку. А буйному вояке только отдохновение, отрыв и воспарение, но уж никак не соскальзывание в бурный водоворот, грозящий разбить голову. И было бы неплохо, зло думал он, Венду столкнуться с подобным опытом, чтобы оценить «мудриле» не заслуженную им фею «Мечты» с её любовью — даром. И это не было завистью, а только спокойным размышлением на тему о…
