Поэтому она просто обязана отдать своё избыточное барахло своим служительницам, чтобы поделиться с ними тем, что задаром получила сама. И будет только лучше. И она опять воспроизвела первоначальный облик «Мечты». Как изумительно розовато-зелёные блики окрашивали пустые углы, отражаясь в зеркальных вставках потолка и в блестящем покрытии новеньких полов. Так нет! Захламила своей потугой на аристократическое великолепие, рядом с которым и близко не стояла. А в детстве — чего там и помнилось из детства, кроме того, что от стены до стены можно было бегать как по садовым дорожкам. Помнились огромные окна в бескрайний мир, полный чудес и ангельского птичьего пения в растительных облаках душистых садов. Здесь возникло подобие того утраченного чуда, совпадение мечты и реальности.
А ведь даже во владениях Тон-Ата такого не произошло. Поскольку счастье заключалось не в диковинных интерьерах. Не в цветниках и тенистых аллеях окультуренного леса, а в наличии рядом того, кто и был единственным, притягивающим и смысловым центром этого мира, вдруг открывшего ей свои двери в длинной-длинной и тускло-серой неприступной стене. Неужели, и это ещё один обман — очередной в их бесконечной череде?
Она потянулась с рефлекторным по своей сути наслаждением, когда просыпаешься окончательно. Когда ничего, к счастью, не болит, и не томит тело недугом. Её пронзило буквально физиологическое удовольствие, — нет! Не пришло её время быть старой и бесплодной. Шуршать омертвелыми чувствами и ни к чему не стремиться, готовясь к главному и неотменяемому путешествию в Надмирные селения, куда можно и не попасть ввиду неизвестности их месторасположения. Она взглянула в перспективу лесных пространств под зеленеющим ясным небом, окружающих холм, где и мерцала в утренних цветниках её «Мечта». И вынужденно признала, что с последним умозаключением она поторопилась. Мир по-прежнему прекрасен, а она молода и хороша собой.
Да и подушечки вместе с куклами и прочими хрупкими изысканными вещичками настолько пригожи, насколько и дороги. И не потому лишь, что не дёшевы, а памятны. А иные сотворены их творцами в те особые минуты и часы, когда руки приобретают небесную лёгкость, а душа воздушную фактуру. И она как художник это прекрасно понимала. А вот со слезами, жалобными стонами и плаксивыми откровениями пора заканчивать. Вот уж этого больше не повторится. Она навсегда стряхнёт с себя сладкую пудру, девического самообмана. Она давно уже не юная девушка, кому простительно раскисать.
После завтрака она передумала делиться сокровищами со своими служащими.
— Вы такая счастливица, госпожа Нэя! — ворковала Лата, придя за заказом, как и обычно. На этот раз хотя бы не ради привычной ревизии всего наличного хозяйства, с тонким выманиванием очередного подарка.
— Вы всегда окружены завидным всеобщим обожанием. Уж умолчу о том, как оно весомо и в материальных благах, о чём вы умалчиваете по вполне понятным причинам, за что вас и не осуждаю. Жалею лишь о собственных упущенных возможностях, когда не всегда использовала свою привлекательную внешность для будущего обеспечения.
— То есть, всё же использовали, пусть и редко? — подцепила Нэя её за язык.
— Как и сказать. «Использовала» не то определение. Кое-что свалилось свыше от щедрот полубога на бескорыстную абсолютно, юную дурочку, то есть на меня, — поначалу. А потом-то уж я вкалывала годы и годы, живя, как и положено законопослушной жене при муже, полностью от меня закрытом и скупом по необходимости как бы. На самом деле, вы же знаете, поскольку все это знают, Дарон всё тащил в параллельную семью. У меня нет обольщений по поводу мужчин, но согласитесь, желать их обожания это же в природе женщин.
— Вас тоже не обделяют вниманием. Вы настолько заметны, а уж ваши роскошные волосы с вашим умением создавать столь затейливые причёски, когда вы освобождаете голову от шляпок или тончайших накидок, вызывают такой всплеск восхищения…
— Женской зависти, так будет ближе к правде. Тогда как животный рефлекторный «всплеск восхищения», как вы обозначили, со стороны мимо проходящих самцов, разогретых жарой, плотной едой или бодрящими напитками, меня не греет.
— Как вы ко всем беспощадны, госпожа Лата!
— Пустое дело такое вот внимание, потому разговор о том пустой. А тот седовласый господин отменной наружности, хотя и не юн, тоже ваш знакомец? Вы сидели с ним на бревне в лесопарке, а потом пошли по направлению к «Зеркальному Лабиринту». Вы были столь увлечены беседой, что меня не заметили. Впервые его увидела. Он тут недавно?
— Кажется, он тут давно. Но он коллега Рудольфа, и я мало что о нём знаю.
— Наверное, работает на каком-нибудь засекреченном объекте? — Лата тут же забыла о вопросе, утонув восторженным лицом в своей обновке, обнюхивая её как букет цветов. — Что за чудо! Ваша «Мечта» пропитывает своим ароматом абсолютно все изделия. У вас внутри здания стойкий и такой тончайший аромат, как в аристократическом цветнике.
— Вам виднее. Я не вхожа в аристократические цветники, — ответила Нэя.
— Как же нет? — спросила Лата.
