— Что же добрый и такой всесильный доктор Франк не помог ей? Да у вас и другие врачи есть в наличии, — не выдержала она. Границы между его мыслями и нею уже не существовало, поэтому он опять не удивился её вопросу.
— А как тебе такое объяснение, что есть вещи, которые невозможны даже для меня! Ради чего я должен был выставлять себя хуже всех в глазах этого премудрого пескаря-идеалиста, если я таковым не являюсь? Тем более, посвящать кого-то ещё в свои личные интрижки с местными «особыми девами». Или ты воображаешь, что у нас там, в подземных уровнях Паралеи, существует космическая гармония душ?
— Какие ужасы, какая же грязь! Да неужели и у вас возможно такое…
— Ничего плохого ей никто не сделал. Будь она в ясном уме, её отпустили бы без всяких последствий.
Демоны, толкущиеся в перепутанной памяти Азиры, её откровения, поразившие когда-то, получили своё объяснение. Заброшенные в чужой мир молодые земляне, почти мальчишки, рассказывали пленнице о своей тоске, о синем небе и о тех, с кем были разлучены. Они не проявляли к ней грубости, а иные, возможно, играли в нежность, желая кого-то, кто не была достижима. Она бродила под куполом одного из отдалённых дежурных пунктов в горах, абсолютно не понимая, где она и что с нею происходит. У них у всех было лицо Рудольфа — обидчика и оборотня в её мнении. Всё это было свалено в порушенной психике Азиры в перепутанный лом прошлых событий, густо пропитанный её ненавистью к Рудольфу. Их же лица стали для неё неразличимы, пустые и гладкие, как и положено быть лицам демонов, лишённым человеческих черт. Волна гнева и возмущения окатила Нэю, утопила её в себе, в удушливой опрокидывающей плотности.
— Я ненавижу тебя! Всё равно ты один виноват в гибели Нэиля, во всём только ты один! Ты был настолько более властен тогда над обстоятельствами, чем я! Ты всегда мог прогнозировать последствия своих поступков хотя бы на шаг вперёд. А ты? Зачем ты туда побрёл? Если ты всегда знал, всё знал про Нэиля и Гелию. Я всегда презирала тех, кто мог прикасаться к Азире! Только опущенные до животного уровня самцы и могли! Но воображающие о себе, что они аристократы или особые звёздные избранные существа… А ты… Ты неправедный и ты уже давно не землянин, а тролль, как ты презрительно обзываешь местных людей. Ты давно уже и безвозвратно тролль! — и она задохнулась от собственных слов, их горечи. Удивительно, как спокойно и отстранённо он принял её крик.
— Какой же скандальной ты можешь быть. Да ведь я же дал тебе полную свободу разлюбить меня и отринуть. Конечно, я окончательный тролль. Я полностью врос в местную биосферу. Как могло быть иначе?
И добавил то, что она перевела для себя в доступный формат, хотя слов произнесено не было:
«И разве существовал хотя бы один день или ночь, чтобы я не сожалел о случившемся тогда. В ту ночь я в бреду валялся в столичной квартирке, и Гелия вопила мне в уши, чтобы я воскресил Нэиля. Я даже сумел ей рассказать, что видел его живым уже после нашей стычки. Нужно было вызвать людей из «ЗОНТа», а она этого не сделала, так и сказала: пусть и я подохну! Я впал в полузабытьё. «Ты думаешь», — прошептала она мне в уши, — «я не поняла, кто убил его? Но ты всё равно убил. И ты будешь сожалеть об этом всю свою жизнь». Я же видел, как живой Нэиль умывался в том самом водоёме, плескался струей и гладил голову того каменного и замшелого зверя… Я отдал бы половину своей жизни, чтобы так и было на самом деле. А потом мой бред от кровопотери спутал все события…
— Можешь и не пересказывать мне свой бред, — перебила она его мысленные переживания, — Он так и умер у того бассейна, но…
Рудольф встал с постели, потом опять сел и принялся застёгивать уже застёгнутые ботинки, — Я прошу тебя, не надо возвращаться к тому, что уже невозможно исправить. Мы же договорились…
— Зачем ты постоянно носишь эти уродливые ботинки? Все женщины, приходящие ко мне в «Мечту», говорят мне в лицо: «Зачем вы, такая роскошная женщина, позволяете этому странному человеку из «Зеркального Лабиринта» приближаться к себе? Иные находят его красивым, но все видят, как уродливо и странно он одевается. Он не достоин вас. По крайней мере, почему бы вам не обучить его тому бесподобному вкусу, которым вы и наделены»? И в этом столько издёвки по отношению к тебе, презрения уже ко мне! Одна лишь деятельно-полоумная Лата и очарована тобою…
— И нисколько не ты?
