Да. Вот теперь Грэйн действительно должна была победить и вернуться. Хотя бы затем, чтоб швырнуть к ногам Священного Князя эту ползучую тварь-графиню, за которую уже сейчас пришлось заплатить такую цену. А еще – доказать им всем, что у отправленной в расход приманки тоже могут оставаться зубы. Обязательно, непременно вернуться. Только так – иначе она больше не ролфи.
Она заснула, хотя была уверена, что не сумеет сомкнуть глаз. Заснула, потому что ей нужны были другие силы, кроме этих, дарованных подавляемым бешенством. А во сне к Грэйн пришел волк. Склонился и согрел теплым дыханием ее волосы. И Грэйн, обняв священного посланца за шею, уткнулась лицом в серебристый мех и наконец-то разрыдалась. Боги с ней. Она все-таки ролфи. А значит – все у нее получится.
Сила – это вера, а Вера – это сила.
По крайней мере, для диллайн, для эсмондов. И если называть Верой признание чего-нибудь истинным без фактов, логики и доказательств, лишь на основании внутренней уверенности, то для того, чтобы верить, диллайн не требовалось даже ее – этой уверенности. Диллайн нет нужды надеяться и ожидать того, чего до конца не знают и не видели, ибо знают и видели. Почти тысячу лет подряд душа тива Хереварда регулярно касалась Божественного, глазам являлись подлинные чудеса, и сам он творил почти невозможное только потому, что верил.
Для обыкновенного прихожанина-полукровки тив Херевард всего лишь стоял коленопреклоненный перед алтарем. Диллайн видели погруженного в молитвенный транс эсмонда. И не более десятка посвященных ощущали Присутствие.
Тив Херевард разговаривал с богом. Один-одинешенек посреди ослепительной белизны всепроникающего Света и абсолютной непроглядной Тьмы. Наедине с Предвечным.
Вера – есть Сила. Тот, кто родился с волшебством, текущим в жилах вместе с кровью, а таких осталось непростительно мало, проверяет на себе эту неопровержимую истину каждый день и каждый час своей жизни. Все восхитительно просто – чем крепче твоя вера, тем сильнее магия.
Это как научиться ходить – сначала ребенок делает первый робкий шажок, потом второй, и каждый последующий шаг внушает убежденность в своем умении. И совершенствоваться можно даже в таком простом искусстве, как ходьба, ведь гуляют же канатоходцы на головокружительной и смертельной высоте, храня равновесие, и часто словами не выразить идеальную гармонию движений, свойственную знаменитым оперным танцорам[18].
Вера тива Хереварда с каждым прожитым годом становилась все неистовей, а следовательно, росло и его могущество, которое он являл народу, как то самое вожделенное доказательство истинности веры.
Закончив молитву, эсмонд вздохнул, одновременно смертельно тоскуя о прерванном Единении и радуясь избавлению от невыносимой тяжести Присутствия Предвечного. Не открывая глаз, тихо молвил стоявшей неподалеку женщине:
– Дай мне руку твою.
На ощупь кожа на ее ладонях был грубой. У праздной аристократки не бывает таких мозолей. Возможно, портниха.
– О чем ты просишь, дитя мое?
По сравнению с Херевардом они все дети или даже внуки-праправнуки. Не только по возрасту, но и по количеству жизненного опыта.
– Об исцелении, Благословенный, – всхлипнула женщина. – Я слепну, и лекарь говорит, что следующего снега я не увижу.
– Сколь сильна твоя вера, дитя мое?
– Я верую! Верую!
Ладонь стала влажной от страха и волнения. Э, нет! Так не пойдет! Верящий не боится и не сомневается.
– Каждый сам мостит свою дорогу к Предвечному. Чем шире и крепче она, тем проще и быстрее дойти. Сквозь сомкнутые губы в рот вода не попадет, а в зажмуренные глаза не просочится свет. Широка ли твоя дорога? Разверзнуты ли уста? Раскрыты ли глаза?
Голос тива в полнейшей тишине звучал громовым раскатом. Чудилось, что слова, которые каждый из присутствующих в храме слышал за свою жизнь не одну тысячу раз, пишутся в воздухе огненными письменами.
