Я говорил также в начале этих записок, что доля везения не исключена ни в одном деле. Можно ли приписать случайности, что, изучив дагестанские материалы, Зарандиа пометил шесть фамилий, сказав, что четверо из них — резиденты, и оказался прав? И то, что я вернулся в Тифлис на три дня раньше положенного срока и сам взялся за дело Хаджи Сеида, может быть, тоже совпадение случайности?.. За долгие годы моей службы бывало не раз, что свои беседы и с высшими чинами, и с подчиненными я обдумывал неделями, а то и месяцами. Но в нужный час, когда надо было действовать, я произносил совсем другое и поступал иначе, а складывалось все наилучшим образом. Случайность? Отнюдь… Чутье, интуиция!.. Понимаю, что рассуждения мои далеки от науки. Но ведь и науку бывает жаль: все, что она не может постичь разумом, она слишком легкомысленно и поспешно относит к мистике, к сфере инфернального и выбрасывает на свалку. И
Может быть, восхищение личностью Зарандиа проступает в моих записках слишком часто и явственно, и, наверное, поэтому, желая казаться беспристрастным, я злоупотребляю медитациями и доказательствами, дат бы оправдать свою слабость к нему и свою ребяческую склонность к обостренному и гипертрофированному восприятию жизни, но он и в самом деле способен вы-звать удивление, и скрывать это было бы еще большим филистерством, чем неумеренно восхищаться, как делаю это я.
— Для чего вам понадобился фокус с ковром Великих Моголов? — спросил я его, оставшись наедине после долгого совещания.
— Если бы сорвалась дагестанская операция, пришлось бы начать все сначала, но все равно первой ступенью был бы Хаджи Сеид, — сказал Зарандиа, и я почувствовал, что он смутился и медлит с ответом. — Однако чует мое сердце, ковер свое дело сделает…
— Что ж, Мушни, посмотрим, — сказал я, вздохнув. — Полковник Сахнов сегодня выезжает из Петербурга.
Зарандиа взглянул на меня с живейшим чувством, после чего, не желая продолжать этот разговор, я вернулся к вопросу о турках. Когда он ушел, мысли о ковре снова начали одолевать меня, и я принялся копаться в своих ощущениях, пока, сморенный, не уснул…
Не буду описывать блестяще разыгранной Зарандиа очередной комедии, в результате которой Хаджи Сеид не только раскололся, но и начал сотрудничать с Мушни, приняв все его условия…
Вы, наверное, удивились, сударь, отчего, когда вы меня спросили, я не сдержался и рассмеялся? А смешно мне стало потому, что я сам уже много лет об этом думаю. По правде говоря, я и сейчас не знаю, верный ли ответ я нашел. Так уж получилось, что, когда граф Сегеди вышел в отставку, отношения между нами установились самые добрые. Очень любил покойник сулгуни и аджику. Я в Тифлис не приеду, чтобы не зайти к нему и не принести деревенских гостинцев. До революции он жил на улице Петра Великого. Это — зимой, а летом уезжал в Армази, там у него была дача. Он был почтенный и весьма скромный человек. Любил спокойную, тихую беседу, и один бог знает, о чем только мы не говорили. Однажды он мне сказал, что такого простого человека, с таким ясным умом, как у Мушни, он больше не встречал. Так оно и было. Мушни мог так во все вникнуть, такая у него была логика, что самое сложное дело оказывалось вдруг понятным даже для индюка. А Дата был его противоположностью. Не поймешь его, не раскусишь, а уж искать логику в его поведении было и вовсе пустое дело. Можете себе представить, что за всю жизнь им ни разу не удалось его поймать, а уж сколько за ним гонялись… Но настал день, и он сам пришел в тюрьму и сел. Что произошло? Какая такая блажь взбрела ему в голову?
