Видно, в вестибюле Грузинского архивного ®управления вывесили афишу, на которой изображена моя физиономия, а под ней надпись, оповещающая всех, что в течение восьми месяцев я действительно был тайным агентом кавказской жандармерии. Да, я служил и о сем факте неизменно упоминаю во всех анкетах, которые мне приходится заполнять… И еще могу, конечно, добавить, что я был исключен из Московского университета за революционную деятельность, дважды был арестован и три года провел в ссылке… И что сейчас я членкор нашей академии, и с моими трудами знакомы все гельминтологи мира. Вы что-нибудь смыслите в гельминтологии?.. Ну, тогда хорошо.
Должен вам доложить, что по поводу моей службы в жандармерии ко мне приходили не раз. И еще придут, я знаю. Но моими отношениями с Датой Туташхиа еще никто не интересовался. Вы первый пожаловали.
Дело в том, что мой отец не желал, чтобы его окончивший классическую гимназию единственный сынок погиб на японской войне. И когда подошел срок призыва, меня устроили в жандармерию. Временно. Такое уж было время, воля отца была превыше всех законов…
В чем состояла моя служба? В слежке. Старая это профессия, можно сказать, даже древняя… Я свидетель и участник трех революций и утверждаю, что революция возможна только тогда, когда все говорят о ней — мужчины и женщины, старики и дети, сторонники режима и его противники, все общество. Самое удивительное, что я сам был за революцию, а очутился в жандармерии… Вот мы и подобрались к Дате Туташхиа.
Получив задание отправиться в Самтредиа и проследить за неким человеком, я тогда еще не знал, что его зовут Дата Туташхиа, это я узнал позднее… Моя задача была выяснить, с кем он встретится на станции и в поезде, о чем будут говорить при встрече. Предполагалось, что его встретит брат, молодой человек… И еще я должен был спасти Туташхиа от возможного ареста…
Перед самым отъездом мой начальник показал мне какого-то высокого жандармского чина и сказал: запомни его, он как две капли воды похож на того, за кем тебе следить. И я узнал Туташхиа, едва он появился. Сразу узнал. Да еще и тамошний агент подошел ко мне и указал — передаю, мол, его тебе.
Стоял октябрь, но было тепло, как летом. Однако и по этой погоде Туташхиа был одет слишком легко — в суконных брюках и блузе, на голове сванка, на ногах домотканые пачичи и мягкие чувяки. Под мышкой — сверток…
У начальника станции я взял семнадцатое место в плацкартном вагоне. Девятнадцатое было отложено и дожидалось в кассе, когда придет за билетом Туташхиа.
В зале ожидания Туташхиа сидел сначала в одиночестве, но вскоре вокруг собралась кучка пассажиров, я подсел к ним. Все шумели и толковали, конечно, о революции. Дата Туташхиа слушал молча и только раз улыбнулся, когда кто-то сказал:
— Пусть бы нам сказали, батоно, сколько нарежут земли в Намашеви, а я б уж тогда прикинул, стоит жечь хоромы князя Кайхосро Цулукидзе или обождать. Мне сегодняшнее яйцо дороже завтрашней клуши!
В вагоне тоже только и было разговоров, что о революции.
— А тебе что, есть что сказать? А коли есть, чего молчишь, дорогой?
— Что значит, есть или нет? Не понравилось тебе что-то, говори прямо, и пускай власть слушает. Мнения правят миром, мнения!
— Это где же ты видал такую власть, чтоб ты сказал, а она, пожалуйста, слушать будет?!
— А чего тут такого? Раз будет свобода…
— Жди, сейчас на подносе тебе принесут твою свободу, вон бегут-торопятся! Ты его выберешь, он свободу слова получит и за свою шкуру будет вступаться, за свой карман, а на твои беды ему наплевать с высокой колокольни.
— Свободу добывают в борьбе! — крикнул я и поглядел на Дату: — Вы не согласны?
— Свободу, браток, каждый сам себе должен добыть, — ответил Туташхиа. — Не задевай других, пусть от тебя вреда никто не видит, живи себе, как душа просит.
Тут снова все загалдели.
— Правительство должно быть рабоче-крестьянским, из бедняков!
— Станет твой бедняк о других бедняках думать, жди! — отозвался кахетинец с верхней полки. — Ты и глазом не моргнул, а он уже при чинах и при деньгах. И положил он на тебя, сам знаешь, что…
В конце концов вагон успокоился. Я достал сумку с припасами, пригласил к своей трапезе Дату. Вскоре к нам присоединились еще двое, и до самого Зестафони мы пили за революцию. Туташхиа сказал, что его зовут Прокопием Чантуриа. Он пил и ел молча. Лишь один раз, когда в другом конце вагона кто-то крикнул, что Российская империя — тюрьма народов и что она должна быть взорвана изнутри, заговорил:
— Когда крестьянину говорят о свободе, он под свободой подразумевает землю. Революция, переворот, потрясение основ — для него все это хлеб да щи, ни о чем другом он не помышляет. Теперь, представь себе, шьют этому мужику новое платье, добротное и по мерке, он что, как человек и гражданин от этого лучше станет? Вся соль здесь. Я бы сам поджег этого Кайхосро Цулукидзе, если б знал, что от этого хоть что-нибудь станет лучше. Погляди-ка на него, — и он кивнул в сторону кричавшего.
Там, в проходе, громоздился жирный обрюзгший оборванец в явно тесных ему отрепьях. И кричал о свободе…
