Прошли мы Метехский мост, повернули к Ортачала, а я все к незнакомому арестанту приглядываюсь. Росточка он был небольшого, и годов ему не больше двадцати, а держится барин-барином. Меня любопытство взяло — что, думаю, за птица? А он шел рядом с Комодовым. Я Фоме мигнул — обтолкуй, мол. На воле расспрашивать незнакомого человека, кто он, да откуда, не принято, тебя за невежду сочтут, за хама, а в тюрьме, напротив, — это знак внимания, тебе, стало быть, сочувствуют. За что сидишь? По какому делу проходишь? — это вопросы самые обычные.
— Ты кто? — спросил Фома у нашего надутого попутчика.
— Человек! — бросил он небрежно.
На тюремном языке это значит — «вор в законе».
— За что чалишься?
— За то! — холодно отрезал он.
— Сколько тянешь? — Фома спрашивал о сроке.
— Сколько есть! — Это значит не твое дело.
— По которому идешь?
— По которому есть! — ответил парень, зло сверкнув глазами.
— А зовут как? — решил не отставать Фома.
— Поктией зовут! — Это значило: «Чего не отстаешь?»
— Имя или кличка?
— Что есть! — «Разговор окончен» — вот что означал этот ответ.
Все было ясно. Малый разыгрывал вора, а на самом деле был чистейшей воды фраером.
— Наверное, у сына городового голубей взял, — шепотом подтвердил мою догадку Фома.
Отвечал Поктиа точно, как положено вору в законе, но подвела интонация: он был слишком надменен и груб. Вор в таких случаях вежлив до вкрадчивости. Видно, наставник Поктии упустил этот момент. Сам Поктиа не сомневался, что мы поверили в его «аристократическое происхождение», и пыжился, уверенный, что обеспечил себе легкую жизнь в тюрьме за чужой счет. Чем это все обернулось, я вам сейчас расскажу.
В Ортачальской тюрьме нас опять обыскали, опять потянулась нудная процедура приема арестованного — в каких-то книгах заполнили какие-то графы — и, наконец, нас отвели в карантин.
Загремели замки и засовы, распахнулась дверь — гвалт и зловоние, вырвавшиеся из камеры, кулаком ударили в морду.
— Тараста, три чалавек! — крикнул надзиратель, и дверь за нашей спиной захлопнулась.
Это была бесконечно длинная, очень узкая, сырая и темная камера в полуподвальном этаже главного корпуса. С непривычки глаз различал лишь тени. Их было так много, что все вместе они походили скорее на огромное, фантастически бесплотное и мятущееся тело, чем на человеческую массу, состоящую из множества копошащихся тел.
— Нет места… неужели нельзя понять? Пихают и пихают, а куда пихают, хотел бы я знать? Устраивайтесь, где сидите, — больше некуда, — дополз до нас из темного угла сквозь гул голос старосты.
— Поди сюда! — закричал ему Фома.
Глаз привык к темноте. Слева стояла полная до краев параша, и уже на один шаг от нее не было видно пола — всюду лежали люди. Здесь же стоял маленький стол, втиснутый между тел. Арестанты играли в домино. Вдоль всей камеры тянулись двухэтажные нары, а поверх них в трех местах сквозь зарешеченные окна пробивался слабый свет. Справа на верхних нарах расположилась небольшая компания — один что-то рассказывал, остальные то и дело громко смеялись. В дальнем краю, у окна, играли в карты. Играли, собственно, двое, другие лишь наблюдали.
— Здесь я. Чего тебе? — отозвался староста.
— Нам нечего подстелить, на пол лечь не можем, так что потесни-ка там народ на нарах.
— Сию минуточку, сударь… вот вам софа, и постель принесут, и белье, и самовар подадут…
— Заткнись! — оборвал его Фома. — Два места наверху! И поживее!
Староста понял, что шуточки его тут ни к чему, фиглярство не пройдет, но карантин и правда был набит до отказа. Уже в который раз приходилось ему потеснить и поджимать народ, и найдется ли на этот раз такая возможность? Но тон он сбавил, хотя брюзжал все так же:
— Извольте, сударь… поищите… найдете… располагайтесь на здоровье, а я — что?..
Поктиа тоже не был обременен добром. Заложив руки за спину, он стал быстро вымеривать шагами узкий проход вдоль нар — взад и вперед, взад и вперед. Хорошо это у него получалось — точь-в-точь как у тех, кто отсидел не один уже срок.
Пока мы бранились со старостой, возле нас все время крутился какой-то парень. Подойдя поближе к Фоме, он заглянул ему в лицо и скрылся.
А я изучал камеру. На верхних нарах, прямо над нами, сидел человек в кальсонах, брюки он держал перед собой, и лишь сильно напрягшись, я увидел, что он не насекомых ищет, а пришивает пуговицу. «Как он только умудряется видеть в такой темноте?» — подивился я про себя. Рядом с ним, поджав ноги и позвякивая агатовыми четками, сидел и следил за пришиванием пуговицы не старый человек с седой бородой. Я постарался вспомнить, где я его видел… я его точно где-то встречал, но сейчас было не до старых знакомых. Надо было устраиваться.
Малый, что вертелся возле нас и приглядывался к Фоме, опять возник и, улучив минуту, шепотом среди гвалта спросил:
— Вы Фома Комодов?
— Да, — ответил Фома, внимательно оглядев его.
— Пойдемте со мной. Я Шалва Тухарели.
У старосты глаза на лоб полезли. Мы переступили через лежащих на полу, торопясь пробиться к проходу вдоль нар, когда староста, наконец, пришел в себя:
— Комодов, кацо! Что же ты сразу не сказал?
