— Слышал Отиа мой разговор с этим подлецом Чониа, как вы думаете?
— Нет, не слышал. Он во дворе гулял.
— Видите ли, — сказал Замтарадзе, подумав, — хоть и блевотина этот Чониа, а говорит правду. Мы тут обжираться будем, а им — голодать. Некрасиво получается.
— Мой дядя Мурман сам беден. Что имеет, тратит на больных и на лекарства для них. Столько людей ему не прокормить. Он одному Хосро за восемь месяцев жалованье задолжал. Отдавать нечем.
— Да я вам не о том, бог с вами! Я о чем думаю… Раньше случалось здесь, чтобы голодали? И что вы тогда делали?
— Право, не помню, чтобы такое бывало… Впрочем, если у вас есть деньги, купите со своим товарищем в складчину пуд кукурузной муки и немного сыру. Это обойдется вам недорого. И они будут сыты, и вам спокойно. А там придут к кому-нибудь из них, хоть немного да подбросят. Это будет проще всего.
— Я сам об этом думал, но мой товарищ ни за что не согласится.
— Почему?
— Это у него спросите.
— А как бы он поступил?
— Как поступил бы?.. Возьмет и не притронется к еде, пока у них не появится что есть. Так и будет, уверяю вас. Но сам помогать им не станет и мне не даст. Это я знаю наверняка. Такой зарок он положил себе и от своего не отступит.
Что мог я ответить?
В большую палату вошел Хосро, раздал лекарства и принялся за уборку.
— Есть в нашей деревне человек, — услышал я голос Квишиладзе, — был он на войне, с турками воевал. Ел, говорит, там шашлык из конины. Не такой он человек, чтобы врать, да я и сам думаю, а чем плох шашлык из конины? Ведь если прикинуть, чем кормят армейских лошадей? Травой, сеном, ячменем, овсом. Ничего другого и не дают.
— Про конину не скажу, не знаю, — это говорил Кучулориа, — а с дичью бывает: сразу ее не выпотрошат, она и даст запашок, подумаешь — испортилась, а ведь нет, мясо как мясо. Бывало, убьешь зайца, домой принесешь, а запах от него — бери и выбрасывай. Ан нет, не выбрасывал. Выпотрошишь, шкуру сдерешь, промоешь как следует и ешь себе на здоровье. Не хуже другой еда, а по правде сказать, так и вкуснее. Проткнешь его вертелом, покрутишь над огнем, и как пойдет аромат, а жирок как закапает да зашипит — ну и ну, скажу я вам!
Хосро обвел взглядом палату, покачал головой и вышел.
— Ты как в воду смотрел, Кучулориа, — сказал Квишиладзе, — я как раз об этом думал. Помню, нашел я в горах убитую куропатку. Дня три уж прошло, не меньше…
— Вы понимаете, что голод толкнул нас на этот, разговор, — прервал их Варамиа. — Нельзя, когда голодаешь, говорить про еду, от этого еще хуже будет. Только дразните себя понапрасну. Бог милостив, все образуется.
— Чтобы я больше не слышал про пищу ни слова! — приказал Чониа.
И все замолчали.
— А-у-у-у! Пропал народ, — Замтарадзе повернулся ко мне и зашептал: — Вот вам деньги, молодой человек. Передавать деньги им из рук в руки — не дело, пойдут благодарить, Отиа поймет, откуда у них еда взялась, и конец нашей с ним дружбе. Не откажите в любезности, отдайте эти деньги Хосро, пусть купит в Поти еды и раздаст им от имени Мурмана.
И двух часов не прошло, как Хосро от имени дяди Мурмана втащил в палату порядком муки и фунтов шесть-семь сулугуни.
Все замерли, и только Варамиа, спохватившись, стал благодарить дядю Хосро, который уже выходил из палаты.
К тому времени Туташхиа уже вернулся в комнату и перелистывал «Витязя в тигровой шкуре», видно, отыскивая любимые места, но весь он, как и Замтарадзе, был в большой палате.
Галдели чуть не до рассвета, сон отбили начисто, и в каком часу проснулся я на следующий день, теперь и не вспомню. Часов одиннадцать было, а может, и больше, но в комнате опять стоял пресный запах гоми и палата шумела не стихая. Даты Туташхиа не было. Замтарадзе улыбнулся мне и сказал:
— Долго вы сегодня спали. — И добавил чуть тише. — С утра уже второй раз варят. Пока глаз сыт не будет, желудка не набьешь. Это голод.
— Чужое добро, ну и жрут в три горла, жалко им, что ли, — ответил я.
Хосро принес завтрак для Замтарадзе и Туташхиа. Замтарадзе был бодр и оживлен, легко приподнялся и заглянул в миски.
— Как приказал Отиа, — сказал Хосро. — Гоми и сулугуни. Велел ничего больше не подавать.
Замтарадзе взглянул на меня, потом на Хосро:
— А не пронюхал ли Отиа… что я вам деньги дал. Никто не мог ему сказать?
— Нет, вроде ничего не говорил, — ответил Хосро.
