Кучулориа громко рассмеялся — смех был такой, что и Чониа, и Варамиа — каждый из них — могли подумать, будто Кучулориа на его стороне.
В полдень Чониа поставил котел на огонь и отмерил муки, как всегда, на четырех человек. Я уже подумал, что он отказался от своей угрозы. Но ошибся. Толи оттого, что Чониа и так уже решил ничего не давать Квишиладзе, то ли оттого, что Квишиладзе перед тем, как Чониа начал раскладывать гоми по тарелкам, пошел рассуждать уже и вовсе ни к селу, ни к городу — отчего не знаю, но Чониа поделил еду на три, а не на четыре доли.
А сказал Квишиладзе вот что:
— Варамиа-батоно, по тебе видно — человек ты толковый. Вот и скажи. Евангелие учит нас, утопающему Протяни руку и вытащи из воды. А ведь в жизни все не так было. Слышал я, будто тот, кто веру и евангелие выдумал, однажды сам тонул, а тот, для кого он веру и евангелие выдумал, шел мимо. Жалко ему стало тонущего, он и протяни ему руку и вытащи его из воды. А спасенный-то взял и съел своего спасителя, как цыпленка. Конечно, что написано в евангелии и чему вера учит, человеку знать надо, но поступать он должен наоборот: увидишь, утопающий вылезает уже из воды, ты его ногой обратно, пусть себе тонет, а то выберется, отдышится и тебя же съест.
Варамиа собрался было ответить, но, заметив, что Чониа Квишиладзе не дал гоми, приподнялся и сказал:
— Возьми, Квишиладзе-батоно, мой гоми, съешь половину, а после и меня покормишь.
Чониа ухмыльнулся.
Квишиладзе ни в какую — умру, говорит, а не притронусь. Варамиа от своего не отступает: не возьмешь, тогда и я есть не буду. Но Квишиладзе ни с места.
Кучулориа съел свою долю и говорит Варамиа:
— Я уже поел, повернись, я тебя покормлю.
Варамиа отказался. Кучулориа упрашивал, увещевал — напрасно, Варамиа ни в какую. Так и не стал есть. По правде говоря, милосердие Кучулориа отдавало фальшью. Он вроде бы и хотел, чтобы Варамиа поел, но и против не был, чтобы Варамиа до еды не дотронулся.
— Не будешь есть, Варамиа-батоно, остынет твой гоми, весь вкус пропадет, — Кучулориа ткнул пальцем в миску Варамиа.
— Он уже не мой, — сказал Варамиа.
— Если не твой, тогда ничей… — Кучулориа взял гоми и быстро задвигал челюстями — видно, боялся, что Варамиа передумает и попросит миску обратно.
На том и кончилась перепалка.
— Это гоми их погубит. Увидишь, — шепнул Замтарадзе Туташхиа.
— Видно, так тому и быть, — ответил Туташхиа. — Все от набитого брюха. Они обречены.
Замтарадзе не понял, что хотел сказать Туташхиа, и знаком попросил его объяснить.
— Сюда бы Сетуру с его девятью именами, хоть плохонькую надежду этому люду подбросить… А можно и не надежду… Нашлась бы добрая душа, подбросила к их гоми и сыру ткемали, они бы и успокоились — на время. На время, — говорю я.
— Как бы, Бесо-батоно, — добавил немного спустя Дата, — не попасть бы нам в тот же переплет, что и на Саирме. Боюсь только, что другого такого лазарета тебе не найти. И куда нам тогда деваться?
Что подразумевал Дата Туташхиа, я не понял, но Замтарадзе покраснел, как мальчишка. Кто накормил большую палату, Дата Туташхиа уже не сомневался.
— Они есть хотели, что же мне было делать? — промямлил Замтарадзе.
— Ты их накормил, они и взялись друг друга сжирать, — сказал Туташхиа. — Нечего было к ним лезть…
Вечером Чониа опять приготовил гоми. На этот раз он и Варамиа ничего не дал. Старик молчал, но Чониа сам пустился в объяснения.
— Ты все равно не ешь, я и не стал тебе варить. Чего сам не хочешь, того пусть господь тебе и не отпустит.
— Вы поглядите на этого попрошайку! — возмутился Квишиладзе. — Ладно, ты на меня окрысился. Но что тебе, пес ты бессовестный, от бедняги Варамиа надо? Он мне свою долю предложил — ты за это на него взъелся? А ты забыл, как он для тебя последнего куска хлеба не пожалел? Ты пищим сюда приполз, тебя накормили, а теперь ты турком над нами торчишь и голодом нас извести хочешь? Каков, а?
— Квишиладзе-батоно, — прервал его Варамиа, — ты не забывай: поделиться последним куском — это не благодеяние и не добродетель. Это человеческий долг. Поймешь это — попрекать не будешь, а совесть твоя будет чиста. Все наши размолвки отойдут, забудутся, а ты сколько раз вспомнишь про свои попреки, столько раз и покраснеешь, и тяжесть будет на душе твоей. Не надо так говорить больше.
— Этот бандит обдирает нас и не краснеет, а мне-то чего краснеть?
— Воздержись от того, о чем после жалеть придется. Потерпим. Придут же к кому-то из нас. Раньше или позже, а придут, — увещевал Варамиа.
— Ну, болтайте, болтайте, сколько влезет, — сказал Чониа уверенно и спокойно, и тут я вспомнил, что через два дня он должен встретиться с квишиладзевской Цуцей.
В палату вошел Хосро с коробкой лекарств, и перебранка замолкла.
— Смотри, Чониа, — сказал Хосро, раздав лекарства и собираясь уходить, — как бы не узнал Мурман о твоих делах, а то попросит тебя из лазарета.
Квишиладзе фыркнул.
— Чего смеешься, свинья! — оборвал его Чониа.
У Кучулориа испуганно забегали глаза, он поднялся, постанывая.
— Господи, никогда так живот не болел. И чего я такого съел?
