И сейчас Элизбар остался верен себе и выпил, прежде всего, за человеческое достоинство, за каждого из нас, что для нашего знакомства было, конечно, необходимо. Первой в этом тосте была Нано, а последним — лаз. Элизбар не расточал чрезмерных похвал и не сказал ничего лишнего. Но говорил прекрасно и закончил такими словами:
— В сознании человека, опьяненного водкой, поселяется тьма, его язык — уродлив и жесток. В сознании же человека, возбужденного вином, водворяется свет, его язык — язык любви и красоты. Водка — принижает, вино — прощает!
— Теперь я понимаю, — прервал Элизбара Каридзе, — почему ты по утрам так невыносим.
Но Элизбар пропустил это мимо ушей и продолжал:
— Провидение одарило нас любовью к вину, чтобы наши мысли обрели красоту и благородство. Оно избрало застолье местом, где предназначено нам выразить себя в честных и прямодушных суждениях. Вы знаете — грузинский стол похож на грузинскую песню: мы поем на разные голоса, но объединяемся в хоре, так и наше единомыслие рождается из разноголосицы мнений — и нет на свете более высокого единства!.. Я кончил, выпьем за это!
Видно, Нано никогда не видела своего двоюродного брата в роли тамады, его ораторский дар поразил ее.
— Тебе надо было быть адвокатом, — сказала она. — А ты выбрал провинциальную сцену.
— Грузинскую сцену, Нано, — поправил ее Элизбар.
— Да, конечно, ты прав, грузинскую, — подхватила Нано. — Но как ты красиво говоришь!
— Красота и очарование, наверно, у вас в роду, — улыбаясь, сказал Вахтанг Шалитури, обращаясь к Нано, — я это понял и тогда, когда услышал Элизбара, и тогда, когда увидел вас.
Мы снова чокнулись. А когда начался негромкий разговор, хор запел кахетинское «Мравалжамиери». Элизбар, как всегда, замолчал, а Каридзе, как всегда, вытащил носовой платок. Наверно, они и подружились из-за болезненной любви к музыке, это единственное, по-моему, что могло их свести. Мы тоже слушали молча, но потом, как обычно бывает за столом, кто-то нарушил молчание, и опять потекла беседа.
— Скажите, Нано, — обратился к ней Шалитури. — Почему я раньше никогда не видел вас? Вы живете в Тифлисе?
Должен сказать, меня покоробила развязность Шалитури, то, что он назвал Нано по имени, без слов «госпожа» или «сударыня». Я заметил, что и Нано была этим задета.
— Я живу в разных местах, батоно Вахтанг, — ответила она, — но больше всего в Тифлисе. Разве обязательно нужно меня замечать?
— Но я адъютант военного коменданта, — Шалитури не сводил глаз с Нано. — Все меня знают, и я всех знаю… Как же я мог вас пропустить!
— Наше счастье, что ты еще не комендант, — как бы выплывая из своих музыкальных глубин, произнес Каридзе. Шалитури мельком взглянул на него и сказал, отвернувшись:
— Смотрите, совсем как кукушка на стенных часах! Выскочит, скажет — ку-ку и снова спрячется.
Это сравнение развеселило Элизбара настолько, что, отключившись на момент от музыки, он громко захохотал, но потом опять погрузился в музыку. Нано протянула руку, взяла из вазы яблоко и начала ножом срезать кожуру. А Арзнев Мускиа пристально посмотрел на Шалитури, затем отвел глаза и пожал плечами. Нано почему-то не могла управиться с яблоком, видно, нож попался тупой, ей это, кажется, надоело, и она крикнула:
— Лаз, помоги мне! Разве ты не видишь, как я мучаюсь!
— Давай я помогу тебе, — Шалитури стал вырывать яблоко из рук Нано.
Все это выглядело нагловато.
— Простите, госпожа Нано, я не привык к обществу дам и могу ошибиться, — сказал лаз, щурясь, но при этом чуть-чуть покраснел.
Нано отвела руку Шалитури и передала яблоко и нож Арзневу Мускиа.
— Вахтанг, сколько тебе лет? — спросил я Шалитури, желая намекнуть ему, что нужно вести себя приличнее, хотя бы потому, что он моложе других.
Шалитури очертил пальцем линию от меня к лазу и Нано и сказал:
— Я младше вас, ну, лет на десять, — и громко и самодовольно засмеялся.
Я понимал, что именно мы трое вызывали раздражение Шалитури, и он старался нас задеть.
— Какой он, оказывается, юный! — отметил Каридзе.
— Я думаю, разница больше, батоно Вахтанг! — сказала Нано. — Мне тридцать шесть лет.
Сандро Каридзе с изумлением взглянул на Нано.
— Вам двадцать пять, — уверенно сказал Арзнев Мускиа. — Больше никто не даст.
Я был согласен с ним, он прав, Нано на самом деле двадцать пять лет.
Шалитури тем временем не унимался:
— Женщина всегда женщина, — объявил он. — Пусть у тебя острый язык, но немытые руки, она все равно захочет, чтобы яблоко очистил ты.
Арзнев Мускиа не произнес ни звука. И остальные тоже молчали. Хор кончил «Мравалжамиери». Но молчание продолжалось. Вдруг Элизбар вскочил со своего места и, наполнив бокалы, вскричал:
— Господа! Эта песня родилась на свет для того, чтобы принести умиротворение людям и покой. А за нашим столом как будто наоборот. Но я не могу с этим примириться и все равно хочу выпить за любовь. За ту любовь, о которой поют в кахетинском «Мравалжамиери», которой под силу поднять из руин то, что разрушено враждой и злом!
И он опрокинул свой бокал.
