(17) В восемнадцатилетнем возрасте я брал уроки живописи. Они начинались в десять утра каждую пятницу, но я просыпался на пару часов раньше – поразмыслить, что сегодня буду рисовать. При виде белого холста меня охватывал ступор – в голову не лезли ни тема, ни знания из предыдущих занятий, преподаватель время от времени подходил взглянуть, как я продвинулся в своих размышлениях, и советовал изображать первое, что придет в голову, ибо это и называется рисовать. В следующее занятие все началось сначала, невзирая на два часа моих раздумий перед приходом, я так и сидел не шелохнувшись, не выдумав темы (или такого сюжета, который заслуживал бы, чтобы его нарисовали). В конце концов я замазал холст одной краской и обратным концом кисточки принялся царапать на нем какие-то фразы. Больше я на эти занятия не приходил.
(18) Только один-единственный раз я подумывал сделать татуировку – в сорок один год: маленькими буквами написать на внутренней стороне запястья
(19) Письмо, полученное от отца (отпечатано на машинке его секретаршей), заканчивалось так:
(20) Мне шесть лет, и я угрожаю сестрам (старшим) выжечь им глаза, тряся зажатым в руке спичечным коробком, если они не переключат телевизор на другую программу. Еще бью тарелки. И когда терпение лопается, кулаком разбиваю макет самолета, над которым до этого работал.
(В сорок четыре года я такого больше не делаю.)
(1) Во время фестиваля я встречаю в холле отеля одну женщину; она мне знакома, у нее такое же впечатление. Мы вместе стараемся вспомнить, где виделись, это продолжается какое-то время, и тут я соображаю, что она ведет передачу о кино, которую беспрерывно гоняют по каналу кабельного телевидения (чтобы заполнить тарифную сетку для страдающих бессонницей), и я случайно включал эту передачу несколько раз. Говорю ей, что сейчас мы не вспомним, но, может быть, потом.
В тот же день какой-то мужчина останавливается и приветствует меня, его лицо мне совершенно незнакомо, разве что отдаленно о чем-то напоминает, но он разговаривает со мной так, будто у него нет никаких сомнений, что мы прекрасно знаем друг друга. Я пытаюсь вспомнить, но нет, действительно не могу и уверен в этом. Он напоминает, что неделей раньше мы два часа просидели рядом на служебном совещании.
(2) Мне четырнадцать лет, я вхожу в дом и уже в коридоре вдруг ощущаю какой-то странный дискомфорт. Открываю дверь в гостиную – и вот десяток человек, обступивших мою мать, желают мне счастливого дня рождения (впервые в жизни меня поздравляют в форме сюрприза). Первая мысль, приходящая мне в голову, – нет, собравшиеся здесь мне не друзья, то странное чувство, какое я испытываю, превращает все это в неловкую выходку, но я и виду не показываю.
(3) Мне одиннадцать лет, первое апреля в деревенском доме бабушки с дедушкой, мои кузены по традиции готовят разные розыгрыши. Хочу покататься на велосипеде – мой велик вместе с другими прицеплен к ряду в гараже, куда мы все их ставим. Когда мне удается его отстегнуть, вижу, что у него спущены шины и сбилась цепь. Это становится все несмешнее по мере того, как розыгрыш за розыгрышем настигает именно меня, как будто все против меня сговорились. И еще: в тот же вечер я наконец ложусь в постель – простынь сложена пополам, прыгнуть в кровать не получается, и хочется расплакаться. Понимаю, что можно смеяться над всем и вместе со всеми, но только при условии, что предметом розыгрыша является не всегда один и тот же объект.
(4) Мне десять лет, я у бабушки с дедушкой и стою лицом к стене: мы играем в прятки с мячом, я считаю до десяти и поворачиваюсь. Ищу последнего кузена, который спрятался довольно далеко от мячика (если он ударит по нему, то освободит остальных). Я нахожу его раньше, чем он успевает это сделать, выкрикиваю его имя. Он бросается на меня и начинает колотить. Я вдруг понимаю, что игра – понятие относительное.
