Тем временем мотор притормозил возле дома Ксении.
— Приехали-с, ваше сиятельство! — сообщил шофер.
Прощаясь с дамой, князь приложился к восхитительным пальчикам, но под конец не сдержался, сказал в сердцах:
— Не выходят у меня все-таки из головы сегодняшние чудеса. Кто-то нарочно опрокинул свечку в гримерной, и пачку испачкали вам назло! Я столько подлости видел в жизни и давно уже не верю в такие совпадения. По-моему, все дело в зависти… У вас ведь есть враги в театре, мадемуазель Ксения?
— Помилуйте, какие враги! — Ксения протестующе замахала руками.
— Ну, завистники-то наверняка имеются, возможно, кто-то на подозрении…
Балерина смутилась всего на какое-то мгновение и ответила твердо:
— Нет! Не думаю и думать не желаю. Пустое все это, князь.
— Да вы только послушайте, что пишут газеты о той же Коринфской! И так заслужила дурную репутацию в России из-за бесконечных скандалов, а тут я своими глазами прочитал, что в Париже, потакая дурным нравам публики, она раздевалась донага и в таком виде скакала по сцене. Представьте, успех превзошел шаляпинский! Не удивлюсь, если в следующий раз она шокирует зрителей, скажем, жонглированием пудовыми гирями. Ха-ха-ха! Говорят, у нее много помощников в зале. Например, бытуют слухи, что когда она не смогла выполнить фуэте во втором акте «Лебединого», то один из этих наемных поклонников отвлек внимание зала искусной симуляцией приступа эпилепсии.
На все эти коммеражи[164] Ксения, поморщившись, незамедлительно отреагировала:
— Князь, я терпеть не могу сплетен. Имейте это в виду и в будущем избавьте меня от выслушивания подобных гадостей.
Выбор храма для драгоценной жертвы был сделан Ксенией Светозаровой без малейших колебаний: «Конечно, единоверческий на Николаевской! И престол соответствующий, и бабушке на небесах радость, и отец Михаил одобрил бы — дай ему Бог скорее побороть недуг! Потом надо будет написать Кате в Шамордино: пусть знает, что не забываю юность, дружбу нашу, вечерние стояния у Николы…»
О пожертвовании она сообщила настоятелю, пожилому протоиерею, в субботу на вечерней исповеди. Батюшка довольно поглаживал бороду, согласно кивал, одобрительно окал, выдавая речью уроженца северных губерний.
— Вот и хорошо, матушка. Это правильно, что строгой веры держитесь, а мы ведь не раскольники — у нас все чин но чину, как в любом храме, разве только благостней. После Литургии, после Причастия посмотрим, что за образ такой дивный явлен, помолимся соборне. Господь всякую жертву чистых сердцем благословит и примет. А ваше сердце зрю — голубиное.
В тот же вечер Ксения телефонировала «дарителю» Евгению Петровичу. Он оказался, как всегда, пунктуален: еще не кончилась Евхаристия, а «Никола» уже был перевезен из театра в церковь. Воскресный прием нового образа соответствовал рангу столь чтимого святого. И причт, и прихожане, разумеется, смогли по достоинству оценить мастерское письмо, великолепную ювелирную работу, богатство ризы.
— Спаси Господи! От вашего дара, матушка, и храм теперь преобразится, — расчувствовался отец настоятель, никогда не испытывавший такого благоговения перед иконами нового письма.
Стройный хор пропел многолетие щедрой жертвовательнице. Ксения даже расплакалась: все прошло так, что лучше и придумать было трудно. Она пожалела лишь об отсутствии князя: «Ведь это он достоин чествования, он подлинный творец и должен сейчас стоять здесь, слышать похвалы… Мне-то — за что такая честь? Призри, Боже, на труды раба Твоего Евгения, смягчи его сердце, суету искусительную отведи от него!»
Дома Ксения предалась воспоминаниям, самые сокровенные мечты закружили ее в своем чудесном, сказочном водовороте. Она плакала, плакала от предчувствия чего-то светлого, нового, что вот-вот должно было войти в уже ставшую привычной чопорную жизнь балетной примы. Только сон успокоил ее.
Арсений давно уже не был на исповеди, не причащался. «Пожалуй, с Великого четверга!» — соображал он, напрягая память. Он понимал необходимость участия в Таинстве и чувствовал, что душа близка к отчаянию. просто превратилась в клубок противоречий.
Все это накопилось, в основном, за последние месяцы, но что-то вязкое, рутинное мешало Десницыну собраться с мыслями, настроиться на единственно верную ноту и прийти со своими бедами к священнику, готовому выслушать, дать совет, освободить от тяжкого темного комка, что все набухал и набухал и мог вот-вот взорваться и сломать, обескровить самого Арсения. Все, на что решался художник, — молиться, ставить свечи, изредка подавать поминальные записки и вскоре, часто не дожидаясь конца службы, покидать храм. Раньше он не замечал за собой такого. Смятение, житейские тревоги покидали его только возле алтаря, намоленных икон, а теперь это помогало все реже и реже. И еще было одно гнетущее ощущение: словно бы некто медленно, исподволь подчиняет его своей воле! А тут еще образ Николы, написанный, как считал Арсений, в большом искушении.
