— Вы создали такие уникальные произведения! Я, конечно, не первая вам такое говорю. Жаль, что почти не бываю на выставках.
— Скажите лучше, мадемуазель Ксения, какие работы вам особенно нравятся?
Гостья простодушно и коротко, без задней мысли ответила:
— Все.
Дольской широким жестом руки обвел мастерскую, как бы в очередной раз демонстрируя висящие по стенам «самовары»:
— Они ваши, драгоценнейшая!
Такого королевского подарка балерина не ожидала. Она почувствовала себя поставленной в неудобное положение: принять подобный дар, стоивший, возможно, целого состояния, она не могла, да и разместить эту коллекцию ей просто было бы негде.
— Постойте, это ведь не миниатюра, тем более не торт какой-нибудь! Я польщена, но…
Евгений Петрович протестующее замахал руками:
— И слышать ничего не желаю: любая картина, по правде, мизинца вашего не стоит. Евгений Дольской не меняет своих решений! Повесите их где-нибудь в интерьере на память о нашем знакомстве, вообще поступайте с ними как вам заблагорассудится.
Гордая гостья оставалась непреклонной и согласилась принять в дар тем не менее лишь одну из работ. Тогда настойчивый хозяин распорядился, чтобы выбранную картину отправили ей тотчас же. Он всем своим видом дал понять, что любые возражения бесполезны. «Этому мужчине лучше не прекословить, — поняла Ксения Светозарова, чувствуя, как ее тренированная воля слабеет. — На Тебя уповаю, Господи!»
Перед началом сеанса Ксения все-таки не удержалась и задала вопрос, действительно принципиальный для нее — это было заметно по тому, каким строгим, «взыскующим» стало вдруг лицо молодой балерины:
— В прошлый раз я не осмелилась спросить — почему у вас в мастерской нет икон? Разве творчество не нуждается в постоянном обращении к Высшему Началу?
— В мастерской не держу — знаете, драгоценнейшая, здесь слишком светская обстановка. Бог и так видит мои труды, Он ведь все видит… а перед работой я молюсь в домовой церкви: там родовые иконы, благодать… Она маленькая и уютная, правда, сейчас там беспорядок и ремонт. Зато, когда все приведут в надлежащий вид, сам Владыка Митрополит согласился ее освятить, и вас мне тоже хотелось бы видеть на освящении.
Слова князя были вполне убедительны, так что молодая балерина не усомнилась в сказанном: «А он, оказывается, вхож в церковные круги и знаком с самим Высокопреосвященнейшим Владимиром[129]! И не так рассудочен, каким кажется на первый взгляд… Ему, пожалуй, можно доверять».
— Благодарю за приглашение. Это приятная неожиданность для меня, — Ксения искренне улыбнулась.
— И не беспокойтесь — я обязательно перенесу сюда из церкви намоленный образ! Там-то их достаточно, а здесь тогда тоже станет благопристойнее. И кстати, если вам понадобится еще что-то, не стесняйтесь — все будет исполнено.
Князь подошел к мольберту, готовясь приступить к работе:
— Думаете, профессиональный рисунок — это что-то вроде разыгрывания на пианино гамм? «До-ре-ми-фа-соль», так сказать? Нет, это, голубушка, дело се-е-рь-езнейшее! Вот, к примеру, в Императорской академии преподают рисунок тональный: тут и лессировка, и разные тонкости со светотенью. Сейчас я, собственно, и собираюсь сделать акадэмический рисунок. А в Училище барона Штиглица, где судьба так благосклонно подарила мне встречу с вами, всегда практиковали рисунок конструктивный, новаторский — прямую противоположность традициям классики (не думаю, что вам близко подобное искусство). Кстати, я заметил, что в последнее время и у Штиглица наконец-то стали обращаться постепенно к акадэмической школе, а это говорит о кризисе безудержного экспериментаторства, граничащего в живописи с дилетантизмом…
— А разве игра на фортепиано — забава для чувственных институток и нервических молодых людей? Откуда у вас такое пренебрежительное отношение к гаммам? — Гостья готова была заступиться за бедных музыкантов. Благородный порыв преобразил ее лицо — оно стало еще красивее.
Хозяин загадочно улыбнулся:
— Вот устроим перерыв, и тогда вы узнаете все, что я думаю о музицировании… Потерпите еще немного — я, кажется, ухватил главное в вашем образе.
«Что он там такое подметил?» — Ксения заволновалась, словно только что совлекли некий непроницаемый покров с ее внешности.
Князь то и дело бросал на грунтованный холст беспорядочные карандашные штрихи и походя рассказывал гостье о своих паломнических поездках:
