Как неизбежно и должно было случиться, испанец с каждым днем обретал все большую власть над неопытным Евгением. Едва только приближался привычный час, Евгений нетерпеливо спешил в кофейню и задерживался там теперь все дольше и дольше, ибо, хоть он сам себе в этом не признавался, его страшило возвращение из шумного, веселого мира в безрадостную пустынь. Фермино сумел ловко расширить то малое пространство, в коем он до сих пор общался со своим новым другом. Он посещал теперь с Евгением театр, общественные гуляния, и обычно вечер заканчивался в каком-нибудь ресторане, где горячительные напитки доводили и без того возбужденного Евгения до буйной веселости. Поздно ночью он приходил домой, бросался на кровать, но не для того, чтобы спокойно уснуть, как бывало прежде, но чтобы предаваться неясным, будоражащим душу грезам, и перед ним представали картины, которые в былые дни, верно, привели бы его в ужас. Утром он чувствовал себя разбитым и утомленным, не способным к занятиям наукой, и лишь по мере того, как стрелки вновь приближались к заветному часу, когда он обычно отправлялся на встречу с Фермино, все чувства его разладившейся жизни оживали вновь, и его неудержимо влекло из дому.
Как-то раз, когда Евгений уже собрался было отправиться в кофейню, он, по обыкновению, заглянул к профессорше, чтобы наскоро попрощаться.
— Входите, Евгений, мне необходимо с вами поговорить, — почти выкрикнула, вставая ему навстречу, почтенная дама, и той, каким она произнесла эти слова, был полон такой строгости и непривычной серьезности, что юноша буквально остолбенел от внезапного замешательства.
Он вошел в комнату; ему был непереносим взгляд профессорши, в котором глубокое огорчение сочеталось с непоколебимым достоинством.
Профессорша спокойно и твердо указала юноше на то, что он все больше и больше соблазняется весьма предосудительным образом жизни, попирающим честность, добрые нравы и порядок, и что все это рано или поздно неизбежно приведет его к гибели.
Возможно, утверждая это, старая женщина судила о юношеской жизни слишком сурово, исходя из нравов прежних, более благочестивых, времен, но, так или иначе, в своей длинной строгой речи она была порой столь резка и категорична, что, кажется, перешла все границы разумного. Это, как обычно, привело к обратному результату, ибо чувство неправоты, которое поначалу охватило юношу, уступило место горечи и недовольству, более того, в нем крепло убеждение, что, собственно говоря, он не столь уж виноват, так как никогда еще не поддавался никакой недозволенной слабости. И, как водится, упрек профессорши не достиг глубины сердца, но отскочил от груди провинившегося, не оказав на него ни малейшего воздействия.
Когда почтенная дама закончила свой суровый выговор, заключив его холодной, почти презрительной фразой: «Впрочем, идите куда хотите и делайте что хотите!» — в Евгении с новой силой вспыхнула мысль, что в свои мужские лета он все еще остается ребенком. «Жалкий школяр, неужто тебе никогда не избавиться от розги?» — нашептывал ему его внутренний голос. Евгений, не помня себя, выскочил из дому и помчался к кофейне.
Дух, обуреваемый глубочайшим внутренним недовольством и раздираемый противоречивыми чувствами, обычно замыкается в себе; поэтому, когда Евгений уже стоял у порога кофейни, он, вместо того чтобы войти в нее, вдруг решительно поворотил назад и зашагал прочь, словно неосознанно стремясь вырваться на волю.
Вскоре он достиг широких решетчатых ворот незнакомого загородного сада, откуда на него хлынули поистине бальзамические ароматы. Евгений заглянул сквозь решетку и замер от изумления.