Как выяснилось, и это было весьма примечательно, испанский монах еще прежде расставил Северу те же самые ловушки, что и простодушному Евгению, но если простак Евгений в них сразу угодил, то более прозорливый и опытный Север легко их избежал. Конечно, тут вмешался и счастливый случай, ибо Север получил сведения из резиденции о сомнительных целях мнимого графа и его приспешников.
Оба, граф и Фермино, оказались тайными эмиссарами пресловутого ордена иезуитов, а ведь главный принцип этого ордена как раз и состоит в том, чтобы везде и повсюду вербовать себе сторонников и надежных шпионов. Первоначально Евгений привлек внимание беглого монаха своим знанием испанского языка, но при более близком знакомстве монах понял, что имеет дело с исключительно неопытным, простодушным юнцом, который к тому же живет в неестественных и противоречащих нормальной жизни условиях, так что на него легко влиять и сделать из него послушное орудие для целей ордена. Известно ведь, что орден иезуитов, вербуя своих сторонников, издавна прибегал к самым диковинным мистификациям: ничто не связывает человека крепче, чем совершенное преступление, и потому Фермино полагал, что разумнее всего пробудить в юноше дремлющие любовные страсти, а затем уж подвигнуть его на злодейское убийство и тем самым обречь вечному проклятию.
Вскоре после описанных здесь событий профессорша начала все сильнее недомогать, затем окончательно слегла и уже не вставала с постели. Как и покойный Хельмс, она мирно уснула вечным сном, держа за руки Гретхен и Евгения, в ту пору, когда все цветы уже отцвели и с деревьев и кустарников облетела листва.
Когда гроб с телом профессорши несли на кладбище, в душе Евгения вдруг ожило страшное воспоминание о его кощунственном преступлении. Хотя это деяние и не имело последствий, Евгений не мог не винить себя в злостном покушении на жизнь матушки, и его душу продолжали терзать фурии ада.
Лишь верному другу Северу в конце концов удалось хотя бы внешне немного его успокоить, но внутри его по-прежнему снедала мучительная хандра. Он почти не покидал своей комнаты, ни с кем не встречался и лишь кое-как поддерживал свои бренные силы.
Так продолжалось несколько недель. Однажды в комнату к нему неожиданно вошла Гретхен в дорожном платье и дрожащим голосом сказала:
— Я пришла проститься, милый господин Евгений! Моя родственница из городка, что находится в трех милях отсюда, хочет снова взять меня к себе. Живите счастливо и будьте… — Она оказалась не в силах закончить фразу.
Внезапно грудь юноши пронзила чудовищная боль, и сквозь эту боль прорвалось жаркое пламя чистой любви.
— Гретхен! — воскликнул он. — Гретхен, если ты покинешь меня, я умру мучительной смертью отчаявшегося грешника!.. Гретхен… будь моей!
Ах, какое верное сердце забилось ему навстречу, как давно и преданно, сама того не сознавая, Гретхен любила его. Почти теряя сознание от сладостной робости, от неземного блаженства, прелестная девушка прильнула к его груди.
В этот миг вошел Север и, увидев счастливых влюбленных, объявил серьезно и торжественно:
— Евгений, ты обрел светлого ангела, который вернет мир твоей измученной душе, и ты познаешь блаженство на этом и на том свете.