— Разве я обещал тебе слишком многое? — сказал наконец испанец, когда Евгений, казалось, пришел в себя. — Разве можно быть любимым жарче, чем ты? Но после столь вдохновляющего любовного экстаза я должен, дружище, позаботиться о твоих земных потребностях. Хотя любящие обычно не придают значения прочим земным радостям, позволь мне все же, прежде чем наступит утро и ты вернешься домой, немного тебя подкрепить.
Евгений все еще механически, будто во сне, последовал за другом в ту самую комнату, где однажды видел его занимающимся химическими экспериментами.
Он попробовал пряные, сильно наперченные кушанья, которые были там расставлены, но еще больше ему понравилось огненное вино, которого его заставил выпить Фермино.
Темой их разговора, как можно себе представить, была Габриэла, одна только Габриэла. В груди юноши пробудились сладкие надежды на любовное счастье с графиней.
Настало утро, Евгений собрался уходить, Фермино проводил его до садовых ворот и на прощанье сказал:
— Помни, мой друг, слова Габриэлы: «Стань свободным, стань моим!» Прими же наконец решение, которое быстро и уверенно приведет тебя к желанной цели! Я говорю «быстро», так как послезавтра с рассветом мы уезжаем.
Проговорив это, испанец захлопнул ворота и удалился по боковой дорожке.
У Евгения пресеклось дыхание, он не в силах был сдвинуться с места. Она уезжает, уезжает, а он не сможет последовать за нею! Все надежды его рухнули, словно от внезапного удара молнии. Наконец он собрался с силами и пустился бежать, неся в сердце смерть. Все жарче и яростнее вскипала в его жилах кровь, когда он возвратился в свой дом; казалось, стены готовы были рухнуть на него, он выбежал в сад. Он увидел прекрасный цветущий куст Datura Fastuosa; каждое утро над его цветами склонялась профессорша, вдыхая их бальзамический аромат. Адские мысли внезапно ударили ему в голову, сатана завладел им, юноша вытащил из кармана колбочку, которую дал ему Фермино и которая все еще была при нем, открыл ее и, отвернув лицо, высыпал порошок прямо в чашечку цветка.
Ему показалось, что все вокруг него заполыхало огнем; Евгений в испуге отбросил колбочку и кинулся прочь, не чуя под собой ног, он бежал и бежал все дальше, пока не свалился без сил в близлежащем лесу. Его состояние напоминало путаный, тяжелый сон. Голос зла внутри него отчетливо произнес: «Чего же ты ждешь? Отчего медлишь? Дело сделано, ты можешь торжествовать! Ты свободен! Беги же к ней, к ней, к той, которую ты получил ценой своего блаженства, ценой вечного спасения, но высшее земное наслаждение, неописуемый восторг любви — все это теперь твое!»
— Я свободен, она — моя! — ликуя, громко вскричал Евгений, вскочил с земли и что было мочи помчался к саду графа Анхельо Мора.
Был жаркий полдень, садовые ворота он нашел запертыми, на его стук никто не вышел.
Он должен, должен поскорее ее увидеть, заключить в свои объятия, безмерно насладиться вновь обретенным счастьем, первым мгновением столь дорого купленной свободы! Напор чувств придал ему ловкости, он перелез через высокую стену. В саду стояла мертвая тишина, никто не ходил по дорожкам. Наконец Евгению показалось, что из одного павильона доносится тихий шепот.
«О, если бы это была она!» — радостно подумал юноша. Его вновь пронзило сладким трепетом неудержимого желания. Он подкрался к павильону, заглянул через стеклянные двери… и увидел Габриэлу, сплетенную в бесстыдном объятии с Фермино!
Возопив, как дикий зверь, пораженный смертельной стрелой, он бросился на дверь, вышиб ее, но в тот же миг его сковал ледяной холод беспамятства и он тяжело упал на каменный порог павильона.
— Выбросьте этого помешанного! — прозвучало у него в ушах; он почувствовал, что его хватают и волокут с невероятной силой, затем вышвыривают за ворота, которые со звоном за ним захлопываются.
Евгений подполз к воротам и судорожно вцепился в решетку, выкрикивая страшные проклятия Фермино и Габриэле. В ответ вдали прозвучал грубый, оглушительный хохот, и юноше почудилось, что чей-то голос отчетливо произнес: «Datura Fastuosa!» Скрежеща зубами, Евгений бессмысленно повторил: «Datura Fastuosa!» — и вдруг милосердный луч надежды проник в его душу, он вскочил и пустился бежать обратно в город, к своему дому. На лестнице ему повстречалась Гретхен, которая ужаснулась его дикому, растерзанному виду. Его голова была вся изранена осколками стекла, кровь струйками стекала со лба, растерянный взгляд, да и весь его вид свидетельствовали об ужаснейшем внутреннем смятении. Милое дитя лишь смотрело на него, не в силах вымолвить ни слова, он же, крепко схватив ее за руку, спросил диким голосом: «Гретхен, матушка уже была сегодня в саду?» — после чего, одолеваемый смертельным испугом, стал выкрикивать, запинаясь: «Гретхен… сжалься надо мной, не молчи… Ответь, матушка уже была сегодня в саду?»