В детстве я переживала, что некрасивая, на что мама снисходительно отмечала: «Ничего страшного, зато ты пропорциональная». Я еще больше заливалась слезами, переполненная обидой. Мне хотелось, чтобы она начала переубеждать меня, посадила к себе на колени и стала щебетать свои материнские успокоительные неправды. «Санечка, – сказала бы она, – у тебя самый красивый нос на свете, у тебя самые большие на свете глаза, самые длинные ресницы, самые сладкие ямочки на щеках». Но ничего такого она не говорила, а со временем и вовсе стала недовольно и зло отмахиваться от моего нытья. Она сдерживала себя все реже, а все чаще летели в мой адрес иголки ее замечаний: «ты опять поправилась?», «тебе не идут такие брюки, они для тех, у кого длинные ноги», «с твоим лицом нужно носить другую прическу, чтобы не выглядеть глупой». Я быстро привыкла смотреть на себя ее глазами. Но сейчас в зеркале я увидела кого-то другого – я увидела юную девушку, маленькую и гармонично сложенную.
Я с удивлением выпрямилась, чтобы рассмотреть себя внимательнее: молодая упругая кожа, длинные густые волосы, темные ресницы и брови, эффектно контрастирующие с цветом волос. Это было похоже на наваждение, словно я, немного пьяная, смотрела на себя, взъерошенную, полуодетую и растерянную, и нравилась себе. Впервые в жизни, пусть всего несколько секунд, я казалась себе красивой.
Тина встретила меня на крыльце кинотеатра уже с билетами и огромным стаканом попкорна. Она говорила по телефону. Едва кивнув в мою сторону, протянула мне попкорн и билеты и продолжила беседу, отвечая кратко, односложно, так, что я не могла догадаться, о чем разговор. Мне стало неловко, потому что я вдруг осознала, что совершенно ничего о ней не знаю. С кем Тина сейчас говорит: со своим парнем? с мамой? она важный начальник, и ей звонит подчиненный? клиент? что-то случилось, и сейчас она оставит меня тут одну, мол, сходи без меня, прости, дела, в другой раз? Я посмотрела на Тину и поймала ее взгляд – она улыбнулась мне, легко и ласково, продолжая говорить в трубку.
«Господи, – сказала я себе, – Саша, нельзя так нервничать только потому, что кто-то рядом говорит по телефону. Почему все, что происходит вокруг, должно иметь какое-то отношение к тебе, задевать тебя или влиять на тебя? Неужели тебе на самом деле кажется, что ты такая невероятно важная персона?»
Наконец Тина закончила говорить и резко развернулась ко мне на каблуках:
– Уф, прости, бабушка звонила, а это всегда на три часа, сама понимаешь. Бежим скорее в зал, мы опаздываем!
– Ага, – засуетилась я, – бежим!
Но тут она положила руку на мое плечо и чуть сжала его:
– Алекс, я так рада тебя видеть! Сейчас посмотрим кино и поболтаем, ладно?
Я согласно закивала и возненавидела этот глупый фильм, который на два часа отодвинет наш с ней уже второй по счету задушевный разговор.
Кинотеатр был старый, обшарпанный. В зале, кроме нас, было всего трое человек. Слегка опьяненные такой свободой, мы разбросали свои вещи по соседним креслам, сняли обувь и закинули ноги на спинки сидений перед нами. Признаюсь, мне все же страшно понравился фильм. Возможно, потому что я смотрела его с ней. Мне нравилось, как мы наклоняемся друг к другу и перешептываемся, нравилось, что смеемся в одних и тех же моментах, нравились ее остроумные комментарии. После фильма мы пошли перекусить, затем плавно переместились в тихий маленький бар, и там Тина стала рассказывать о себе. Нет, это не было исповедью, она всего лишь приоткрыла маленькую дверь к себе, словно пригласив войти в ее жизнь, но очень осторожно. Я сразу поняла, что с ней мне придется быть терпеливой и не задавать лишних вопросов, если я не хочу, чтобы эта дверь захлопнулась перед моим носом.
Спустя годы я так и не смогу простить себе эту осторожность. Возможно, будь я понастойчивей, то смогла бы приблизиться к ней настолько, чтобы она мне полностью открылась. Возможно, я смогла бы помочь ей, а может, и нет. Этого я не узнаю. Тогда же я ступала по истории ее жизни, как по хрупкому льду, аккуратно проверяя перед собой ногой, достаточно ли он крепок, не провалюсь ли я сейчас, не перейду ли грань, после которой она отправит меня на дно и больше никогда не захочет быть со мной искренней. И лишь убедившись в безопасности, переносила на это место тяжесть своего любопытства. Или делала шаг назад, если понимала, что наледь впереди достаточно хрупкая. И снова терпеливо выжидала.
Тина рассказала, что работает дизайнером-иллюстратором. Рисует столько, сколько себя помнит, и вообще не мыслит себя без этого. Правда, призналась она, все никак не может найти свой стиль, поэтому он без конца меняется. «С одной стороны, – рассуждала она, – это означает, что я постоянно развиваюсь и расту, а с другой – все никак не становлюсь узнаваемым художником».
