При нашем Доме работали два ночных бара. Один примыкал к ресторану, и там хозяйничала Вирджиния. В другом, тростниковом шалаше на берегу моря, жарил диковинную рыбу турок Аким-бей. «Сафрид на шкара» — ставрида на углях и бутылка запотевшего чешского пива! По праздникам Аким-бей надевал белую военную форму американского матроса с этакой белой мисочкой-панамкой на голове, кромка которой завёрнута, загнута вверх. К Аким-бею любил приходить уже подвыпивший пан Ромек.
— Ромеку рому! — кричал он ещё издалека.
Ромуальд Вишневский — журналист из Люблина. Мы с ним подружились, в нём была чрезмерная сердечность, ежесекундное стремление удружить, сделать тебе что-нибудь приятное.
Ромек быстро хмелел. Обнимая меня, он показывал сизый татуированный номер на руке и вспоминал, как его и маму немцы бросили в Освенцим.
— Понимаешь, они маме рот забили грязью. Грязь взяли с нашего аппельплаца, где мы стояли. В лагерь привезли повстанцев Варшавы. Тутай мама и запела «Еще Польска не згинела»…
Каждый раз Ромек плакал и посылал проклятья немцам, которые шли к морю купаться голыми. Дабы отвлечь его от горестных воспоминаний, я просил Ромека спеть полюбившуюся мне песню. Он тут же соглашался и заводил «Морское танго»:
В цивилизованном баре царствовала королева ночи — Вирджиния. Смуглая, с глазами как огонь, под глазами следы бурных, чувственных снов, следы эти с подпалиной, в тонких морщинках. Красно-чёрные губы, а посредине два ряда ровненьких белоснежных зубов. Вирджиния то в красном, то в синем, то в белом. Особенно хороша в красном. Чёрные непокорные волосы схвачены красной лентой.
— Почему печаль, Толья? — спрашивает меня Вирджиния.
— Потому, что нет рядом жены. Она бы тоже любовалась красной лентой в копне ваших волос…
Иногда в баре возникает какая-то особая атмосфера, и небольшой полукруглый зал превращается в оперетту. Тоскует румынская скрипка, Вирджиния бродит между столиками, разносит бокалы «Монастырской избы», рюмки с мастикой — анисовой водкой и дарит каждому посетителю красный тюльпан.
— От дирекции, моля, от директора Стоилкова, моля…
Все поют, поёт и Вирджиния, у неё хороший слух, сильный голос. Немцы сдвигают стулья, кладут руки на плечи соседу и раскачиваются, и гогочут. Гогочут, дескать, не покорили вы нас, не поставили на колени, ничего, придёт время, и мы ещё возьмём своё.
Почти каждый вечер в баре появляется одна странная пара. Она — словно худой, высокий мальчик с каштановыми блестящими глазами. Она пострижена коротко, у неё губы мальчика, который ещё никого не целовал. А он — уже седоватый, с пронзительно добрыми, чуть-чуть погасшими глазами. Иногда лицо его меняется, и он становится похожим на римского легионера. Опыт и юность. Боже, как они танцуют танго… «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» — шепчу я любимые строки Тютчева. А потом они танцуют твист, танцуют весело, слаженно, задорно. Легионер как бы говорит ей, любимой: «Ну какой я, к дьяволу, старик!»
— Ромеку рому. А Вирджинии — джина! — кричит изрядно захмелевший Ромек Вишневский.
Тут же, сидя за крайним столиком, ближе к морю, откуда слышны удары прибоя, я набрасываю стихотворные строки:
