Он сжимает обе мои руки, прежде чем присесть на корточки, и в следующее мгновение я взлетаю вверх – стремительно до головокружения. Он не останавливается на полпути, сразу поднимая меня над собой. Высоко. Слишком высоко. У меня начинают дрожать руки, когда я вижу, как горизонт колышется, словно волны в океане.
– Смотри, не рухни. – Хит слегка отступает влево, для равновесия. – А то я брошу тебя прямо на задницу.
Я опускаю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, автоматически напрягая руки после его угрозы.
– Я серьезно. Больше ты меня не уложишь, я этого не допущу.
Я никогда не видела его таким, поэтому не сразу улавливаю лукавый блеск в его глазах.
– Вот это другой разговор. Видишь? Не так уж плохо, верно?
Глядя на его запрокинутое лицо и кривую улыбку, я киваю, но, стоит мне перевести взгляд вперед, головокружение возвращается. Молниеносная реакция Хита не дает нам загреметь на землю, когда я все-таки лечу вниз, но он крепко прикладывается носом о мою грудину в процессе этого полета. Обеими руками он хватается за лицо, как только, довольно грубовато, ставит меня на ноги.
– О, прости. Хит, я так виновата.
Он поворачивается ко мне спиной, и его слова звучат приглушенно.
– Отойди отсюда. Я пытаюсь определить, идет ли кровь.
Я делаю огромный шаг назад, комкая нижнюю кромку майки, и смотрю ему в спину.
– Мне показалось, я не так сильно ударила тебя в этот раз. Он ведь не сломан, правда?
Он снова поворачивается ко мне, и я вижу его раскрасневшееся, но, к счастью, не окровавленное лицо.
– Нет, не сломан. – Глаза у него немного слезятся, но в остальном он вроде был цел и невредим.
Я кусаю губы.
– Мне действительно очень жаль.
Он ощупывает нос.
– Скажи мне еще раз, почему мы не делаем это в воде?
– Потому что прямиком отсюда я должна идти на работу, а мокрые волосы и ледяной каток – не лучшее сочетание.
– Тогда скажи: ты никогда не думала, что, возможно, фигурное катание – не лучший вид спорта для того, кто боится крови и высоты? – В его тоне нет враждебности, но я, должно быть, ударила его по носу сильнее, чем казалось, раз он решился даже полушутя задать этот вопрос.
– Как ты думаешь, почему я всегда была фигуристкой-одиночницей?
Он ворчит в ответ что-то нечленораздельное.
– Может, мы потренируемся на низких поддержках, пока не разберемся со страхом высоты?
Я предпочитаю не говорить о том, что мой страх высоты – совсем не то, с чем мы можем просто «разобраться», поскольку живу с ним с рождения, да к тому же мне больше не хочется снова взлетать на такую высоту. Впрочем, немного сострадания мне бы не помешало.
– А ты чего-нибудь боишься? Я имею в виду какую-нибудь фобию, подобную моей, – страх замкнутого пространства, боязнь темноты или что-то в этом роде. – Но вижу, что он думает совсем о другом, когда отнимает руку от лица.
Я чувствую отголосок эмоций с нашей первой встречи, беспокойство и неловкость, когда он встает и уходит глубже в тень. Но чувствую и что-то еще – тоску, причину которой никак не могу понять.
Он отходит от меня дальше, чем я ожидаю, как будто тоже вспоминает нашу первую встречу под этим деревом.
– Это вопрос.
– Я лишь имела в виду…
– Я знаю, что ты имела в виду. – И тогда он подходит ближе и, поколебавшись так недолго, что я бы и не заметила еще неделю назад, слегка прикасается к моим пальцам. Меня пронзает трепетная дрожь, какую обычно вызывают его прикосновения, но на этот раз я не ограничиваюсь лишь осознанием. Мои пальцы отвечают на его жест, и он берет меня за руку. Вот куда устремлен его взгляд – на наши руки, а не на мое лицо, – когда он наконец отвечает.
– Кэл получал полную стипендию в Университете Техаса. Возможно, ты это знала. – Он пожимает плечами.
Я действительно знала. Это одна из подробностей, которая вызывала еще большее осуждение преступления, совершенного моим братом, со стороны тех, кто его освещал. Кэлвин Гейнс не был заурядным студентом. Блестящий, целеустремленный, многообещающий – так его превозносили. «
