О том, как Британская корона организовала и финансировала Французскую революцию, недавно напомнил украинский автор Николай Иванович Сенченко[444]. Он, в свою очередь, цитирует английского исследователя, доктора Несту Вебстера: «В ночь с 6 на 7 ноября Эбер, Шометт и Моморо (лидеры революции) поехали к "Конституционному" епископу Парижа Гобелю и приказали, чтобы он публично отказался от католической веры. "Вы сделаете это, — сказали они ему, — или Вы — покойник". Несчастный старик бросился им в ноги и просил пощадить его, но эбертисты были непреклонны. На следующий день Гобель, до смерти ими запуганный, предстал перед Конвентом и заявил, что «воля суверенного народа» теперь стала для него высшим законом, и «поскольку суверен так желает, то нет иного поклонения, чем свобода и святое равенство». Соответственно, он отдаёт свой крест, кольцо и Другие знаки отличия председателю и надевает красную кепку свободы»[445].
Самое здесь любопытное, что ситуация представляет собой точное «разворачивание назад» так называемого «Константинова дара», как известно, сочиненного Пипинидами вместе с Латеранским дворцом (именно при низложении Меровингов). Однако происходит не «возвращение» власти легитимному суверену из царского рода, а «посыл» её в никуда, в толпу…
«Методы подрыва Франции, примененные супер-Венецией в XVIII столетии, — пишет Н.И. Сенченко, — до боли напоминает способы, какими затем разрушат Советский Союз. Англичане первыми поняли, что яркие идеи служат материальной силой, способной пускать под откос целые царства. <…> Для начала Петти с помощью Бентама развернул мощную пропаганду экономического либерализма во Франции, необузданной свободы торговли и монетаризма. <…> Либеральный монетаризм стал болезнью умов. В 1775 г. министром финансов (во Франции) становится швейцарский банкир-протестант Неккер, весьма тесно связанный с англичанами. Неккер начинает либеральные реформы, которые очень быстро приводят к разрушению финансов страны и к затяжному экономическому кризису. Одновременно в умах французской знати и интеллектуалов вовсю высеваются революционные идеи. <…> Из Англии по особым каналам идут деньги в помощь самому радикальному революционному клубу»[446].
За династиями по собственному праву (Меровинги, Рюриковичи) следуют «церковные династии» (если пользоваться выражением Лоренса Гарднера), а за ними — революции. В особом положении оказываются Романовы, о чём речь пойдет ниже. Но и это особое положение не меняет общей закономерности. Процесс строго контролируется и финансируется, прежде всего «южной ветвью».
Однако республиканское устройство и «коллективное руководство» всегда являются лишь прикрытием настоящей власти, всегда имеющей династическо-преемственную природу — пусть не всегда открыто.
«Исторический материал Нового времени, — пишет Николай Козлов, — в результате кровавых войн и революций поставившего на место христианских правителей Европы, наследников духовно-генетической линии дома Давидова родовой отбор <…> позволяет говорить о негативном генотипе избранного рода или династическом антитипе как исполнении "тайны беззакония", генетической базе антихриста. <…> На протяжении последних трёх столетий в замкнутой среде придворных банкиров и поставщиков многочисленных владетельных домов Европы путем сложных матримониальных интриг был селекционирован династический антитип (
Согласно словарю И.И. Срезневского, «кощей» — «тот, кто ведёт запасную лошадь для князя». Николай Козлов также указывает: «Древнерусский язык знает понятие "кощей", употребляемое в значении генетического антитипа. Кощеями называли княжеских слуг, состоявших с князьями в самом далеком родстве, происходивших от одной кости, но выродившихся и захудалых. Они употреблялись для домашних, часто самых интимных потреб от помощи при родах до похорон, к которым не могли быть допущены чужие люди»[448].
К словам Николая Козлова приходится добавить, что Британский королевский дом имеет к этому «династическому антитипу» едва ли не большее отношение, чем указанные им владетельные роды. В известном смысле он «допущен» даже к самому его формированию.
