Когда погас свет, Дарья Петровна, как всегда мерзнущая под окном, выдохнула: наконец, занятие закончилось. Но Славочка не выходил. Она подошла к двери училища, вернулась к окну, потом снова к двери. «Ладно, хоть не по девкам шляется», – подумала Дарья Петровна. Через полчаса дверь открылась сильным пинком, на улицу вышел Славочка.
– Мама, зачем ты тут?
– Сыночек, я как раз из магазина, – Дарья Петровна засуетилась.
– Какой магазин в десять вечера, МАМА!!!! Почему ты ходишь за мной по пятам, МАМА!!!– Славочка сорвался на фальцет, швырнул на снег футляр со скрипкой, упал в сугроб и зарыдал. Мать кинулась, неуклюже приседая на опухших ногах (венозный застой прогрессировал), подняла инструмент, потянула сына за пальто.
– Пойдем, родненький, ты устал, дома супчик с фрикадельками. Все хорошо, Филипп Андреич не зря с тобой так долго занимается, он чувствует твой дар, он хочет, чтоб ты был знаменитым…
Славочка выл, лежа в сугробе, его пальто стояло колом и сотрясалось от рыданий, он больше не хотел фрикаделек, он хотел вернуться в маленький кабинет с ушастой девочкой за пианино, в которую тыкал смычком, он хотел закрыть дверь на сто замков, на сто ключей, на сто оков. Хотел остаться в этом кабинете навсегда, навсегда. И чтобы не было ПОТОМ. Чтобы этого ПОТОМ ни секунды больше не было…
Май перевалил за середину, надвигался школьный выпускной бал. Ася вместе с Алкой – одноклассницей и подругой – сидели в скверике перед давно потухшим фонтаном и ели жирную соленую чехонь, купленную у бабок на остановке 19 трамвая. На лавочке была расстелена «Волжская коммуна». В конце сквера у палаток разворачивалась драка.
– Опять рекетиры к Кощею нагрянули, – констатировала Алка, отрывая зубами рыбий плавник.
– Чё у тебя с ним? – прожевывая прилипшую к зубам рыбу, спросила Ася.
– Да ничё. Козел он. И вообще ты знаешь, кому принадлежит мое сердце.
Алкино сердце, как, собственно, и Асино, колотилось при виде одного из актеров в фильме «Гардемарины, вперед!». Они любили его горячо и совместно, обсуждая каждую новость, которая выходила в газетах или передаче «Кинопанорама». Раз в месяц обе наведывались в районную библиотеку, брали в читальном зале пачку журналов «Экран» и садились за задний стол небольшой комнаты. Сначала листали свежий номер, прислонившись головами друг к другу, потом Алка доставала маленькую шоколадку «Россия» и начинала рьяно шуршать ее оберткой из вощеной бумаги и фольги. В это время Ася выдирала из журнала нужные листы с вожделенными фотографиями гардемарина для себя и Алки, а вечером они рассматривали трофеи, ревели и мечтали. Одну из этих фото, там, где актер, накачанный и бритый, с мечом в руке и гееной огненной на заднем плане, Ася вставила поверх портрета ахалтекинской лошади. Этот портрет в рамке под дешевой пленкой подарила ей на день рождения дорогая тетя. Ася любила тетю, любила лошадей, но Жигунова любила больше. Поэтому, выцарапав гвоздем из-под рамки пленку, она затолкала под нее кумира и повесила над столом.
Алка была не столь изобретательной. Она клеила Жигунова прямо на обои, за что каждый раз получала скрученным полотенцем от «мамки» – на самом деле бабушки, которая растила Алку одна после гибели ее матери при родах и женитьбе отца на другой женщине. Отношения с мамкой были тяжелыми. Марья Ильинична запрещала Алке все: встречаться с мальчиками, гулять с девочками, носить короткие юбки (жопу-то открыла свою жирную!), краситься, приходить после восьми вечера. Алка попирала все запреты. Обладая кустодиевскими формами, она раньше своих ровесниц лишилась девственности, красилась наотмашь, знала всех владельцев ларьков в округе не только в лицо, и нередко влипала в истории, от которых у Аси шевелились уши. При этом всегда была весела, независтлива и бескорыстна. Ася доверяла ей свои секреты.
– Я тут знаешь, кого видела? Клюквина! – сообщила Алка, догрызая рыбий хвост.
– Кто это?
– Ну, который с тобой в музыкалке был, – Алка не училась в музыкальной школе, но знала от Аси все новости.
– Клюева?
– Ну да. Он на городском конкурсе выступал. Мамку туда пригласили, как работницу тыла, и она меня потащила. Он там на скрипочке своей пилил. С ним еще пидор какой- то стареющий возился. Ваще красивый, каззёл.
– Пидор?
– Не, Клюков твой.
– Он такой же мой, как и твой. Вообще странный он, знаешь, – Ася задумчиво обсасывала остатки мяса на рыбном скелете, – с одной стороны пресный, как вот эта чехонь до засолки, ни запаха от него нет, ни цвета. С другой – как начинает играть, вот прям дышать нечем, вот прям, знаешь, родила бы ему пятерых сыновей и всю жизнь пылинки бы с фрака сдувала. А потом придет в тонику, задерет свой подбородок надменный, и думаешь: как такое вообще в голову могло прийти. Жлоб жлобом.
– Куда придет?
– Да неважно. Давай, заводи нашу.
Алка вдохнула, пафосно поняла в руке рыбий хвост, и, дирижируя им, загудела на одной низкой ноте:
– тумба – тумба – тумба- тумба
Ася закатила глаза, и вступила первым сопрано:
– Пли пли плиси тумба
Ква, ква, ква
А дерла мерла шерла
Тумба- тумба-тумба-тумба
