Дарья Петровна возвращалась с сыном к Степану по дороге вдоль поля. Марсианский закат отражался в лужах и стеклах домов с другой стороны.
– Мам, красиво здесь, да? – первый раз за несколько месяцев очнулся Славочка, и по-детски шлепнул ногой по луже, разбрызгивая закат по сторонам, – так есть хочется. Мам, а ты утром вареники делала, да? В сенях пахло. С вишней, мам?
Дарья Петровна остановилась, взглянула сыну в исхудавшее лицо. В глазах ее стояли слезы. За долгие мучительные полгода он ни разу не попросил есть. В кожаном ремне каждую неделю нужно было делать новую дырку, ближе к центру, чтобы брюки хоть как-то держались на тощих бедрах. Куртка висела на нем, как на пугале, сделанном из старой швабры.
Она взяла его лицо в свои руки и, всхлипывая, стала покрывать поцелуями.
– Родной мой, кровиночка моя, тебе правда легче? И супчик дома есть, и вареники, и пирог я испеку, все для тебя, мое золотце, сердечко мое, сладость моя…
– Мам, ну не плачь, пошли домой, быка бы сейчас съел.
Из дома навстречу Славочке выскочила всегда веселая Катюша. Он раскрыл руки ей навстречу, она запрыгнула ему на шею, обвивая руками и ногами.
– А дядя Степа меня снова на лошадке катал!
Он кружил ее, как пушинку, теплый, любимый, нежный комочек, вечный кусочек радости. Он не представлял жизни без нее, перегрыз бы горло любому, кто решился обидеть сестру.
– Братан, да тебе полегчало! Все-таки Анка наша – мощь! Не зря к ней люди со всего мира прутся, – Степан был красный, оживленный, широкий душой: сегодня они сидели не в сенях, а за большим столом в комнате. С самоваром, с бутылью самогона, с блестящими, перемытыми Дарьей Петровной рюмками. Славочка ел, как тигр, срывая зубами мясо с куриной кости, запихивая в рот одновременно все, что лежало на столе. Дарья Петровна лоснилась от пота и рюмочки самогонки, улыбалась, открывая зубы, и даже хохотала над сальными Степновыми шутками. Катюша сидела на коленях Степана, а он, обняв ее одной рукой, другой широко описывал круги, оживляя сцены из своей героической жизни и попутно сшибая со стола то тарелку с закуской, то рюмку, то уже полупустую бутыль.
Когда дети легли спать, они вдвоем остались за столом, и Степан вдруг сник:
– Дашунь, дык вы завтра уезжаете штоли?
– Уезжаем, Стёп, уж и Катька первый свой класс пропускает, и Славочке, даст бог, придется в училище восстанавливаться. И болонка у нас там, надеюсь, не померла. Да и муж… , – она осеклась.
– Оставайся, Даш. Разве ж плохо тебе со мной было? Ты – вот прям моя баба, Дашунь, тебе налей рюмочку- и ты на все готова, а хозяйка какая… Катюшу б здесь в школу отдали, а Славку б твоего в Ставрополь отправили…ну там на скрипке… или на чем он там лабает?
– Лабает? В Ставрополь? Да ты в своем уме, Степан? Где ты, а где мой Славочка! Его Москва ждет, весь мир его ждет! – она бросила стальной взгляд, от которого Степан мгновенно отрезвел и почувствовал себя нищим актером, сыгравшим за рубль свою ролюшку, и выброшенным на улицу пинком под зад.
Дарья Петровна вымыла посуду и ушла спать в сени к детям. Степан остался один, допил бутыль и уснул, уткнувшись в миску с остывшими варениками.
Спустя месяц Славочкины суставы вернулись в прежнее состояние, боль ушла, пальцы стали подвижными. По несколько минут в день он брал инструмент и пытался разыгрываться. Дарья Петровна, собрав старые и свежие рентгеновские снимки, приехала к медицинскому светиле, ворвалась без очереди, потрясла у него перед лицом и шмякнула на стол проекции славочкиных рук.
– Чашку держать не будет? – торжественно продекламировала она, – да его в музучилище назад приняли! Вы все его еще узнаете! Доктора херовы!
