В общежитии Славочку подселили к двум струнникам – Костику и Антону. Антон – длинный, апатичный парень – был дальним родственником ректора, и на отделение скрипки его взяли с большой натяжкой, отодвинув пару крепких музыкантов из регионов. Костик – маленький, жилистый, белобрысый, с крупными руками, виолончелист из Самары – прошел по конкурсу сам, но из-за пристрастия к алкоголю второй год был под угрозой отчисления. Оба парня, абсолютно неконфликтные и беззлобные, приняли Славочку дружелюбно. Спустя месяц, ночью, перед тем, как заснуть, он вдруг остро ощутил, что такое свобода – никто не рвал его на куски – ни мама, ни Филизуг. Никому не было дела, где он поел, куда пошел, с кем встретился, о чем говорил. Он спал один в кровати, рядом мелодично похрапывал Костик, Антон постанывал ему в унисон, за окном шум Хорошевского шоссе сливался с шелестом почти опавших, покрытых мокрым снегом деревьев – ничего более гармоничного и умиротворяющего, казалось, в этом мире и быть не могло. Славочка засыпал счастливым. Он уже полюбил молчаливого Антона и незамолкающего Костика, который рад был свежим ушам, и бесконечной тихой пластинкой рассказывал истории из своей жизни.
– Машка, она, знаешь, такая рыжая фурия, прямо вот сердце, как яйца, мне сжала, – делился Костик, умываясь за соседней раковиной.
– Котофая фена фрофессофа? – Славочка чистил зубы, не особо вслушиваясь.
– Жена профессора? Кто это? Ааа!!! Нет, то была жена проректора, у нас с ней все кончилось. Машка – она такая бизнесвумен, такая стервочка, знаешь, глазищи такие зеленые, ведьминские, хватка такая железная, ух, я бы ее!
– Где ты ее подцепил? – Славочка намылил пену и начал водить по лицу многоразовым станком с бритвой «Нева», подпирая языком щеку.
– На благотворительном вечере для ветеранов, – Костик тоже приступил к бритью.
– Так она Сталинград защищала?
– Да не защищала она Сталинград. Она сетью ларьков владеет. Я выбежал перед концертом водочки пропустить в ларек, и тут она, Слав, такая паркует голубой БМВ, выходит, такая рыжая. Пальто длинное до пят, Слав, от Валентино, ноги от коренного зуба, высоченная, на каблучищах, и мимо меня к окошку, выручку забрать.
Славочка положил станок на раковину, взглянул на бреющегося Костика. В треснутом неровной паутиной зеркале отражалась лишь его макушка. Чтобы выбрить подбородок, он старательно поднимался но носочки.
– Она тебя заметила?
– Нет, конечно, я сам ней подошел. Говорю: Любите ли вы «Времена года» Вивальди? Она такая: да. Говорю, так пройдемте я лично для вас и сыграю. Она такая: пройдем. И села такая с бабулями в первый ряд. И я такой играю, а она плачет, из зеленого глаза ручей прям течет, Слав, клянусь. Потом банкет был для ветеранов, мы с ней такие сели за общий стол в уголок, и давай за победу выпивать, за родину, Слав. Она говорит: Костик, ты – гений, переезжай ко мне, будешь мне Вивальди по ночам играть.
– Так что же ты не переехал?
– Я заснул, Слав. А проснулся – ни банкета, ни рыжей, ни хера. Лежу на земле, рядом инструмент. Шандец, думаю, разбил деку. Расчехлил – слава Богу, цела моя красавица!
В середине декабря 1999 года Костик принес в общагу кота.
Дежурил вечерами у ларька в надежде снова встретить Машку, стучал в окошко, покупал 200 грамм водки, выпивал, ждал снова.
– А она вообще здесь бывает, Аня? – Костик просунул в окошко красную морду.
– Да не знаю, вроде на Канары укатила, – толстуха Аня сидела в двух пальто и перчатках с обрезанными пальцами, – а чем я тебе не хороша?
– А ты Гегеля от Бебеля не отличаешь, о чем с тобой говорить?
– А зачем со мной говорить? Со мной и помолчать можно. Я и закрываюсь через пять минут уже, у меня и пельмени дома.
От слова «пельмени» у Костика заурчал живот, он замерз и был уже в том состоянии, когда разница между Машей, Аней, Гегелем и Бебелем была не принципиальна. Они долго ехали с Аней к ней домой, сначала на метро, затем на автобусе. Потом ели горячие пельмени, запивали водкой, долго целовались, кувыркались в постели. Аня была большой, мягкой, как подушка, с белыми ресницами, жемчужными зубами и серыми глазами. В какой- то момент он, стоя голым на кровати, пропел ей сарабанду Баха ре- минор для виолончели, назвал ее Машей, получил с размаху по морде и был выставлен за дверь почти голым. Аня с рыданьями вышвыривала его одежду, порциями, с интервалом в пять минут. Он долго колотился в ее дверь, пока почти под утро она не открыла, остервенев:
– Чего тебе, урод?
– Где я нахожусь?
– Черемушки, – гаркнула Аня, хлопнув дверью перед его носом.
